сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 31/10/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Заметки страдающего патриота

Игорь Викторович Касаткин (30/10/03)

Патриотизм — не прибежище подлецов. Во всяком случае, не в России. Только такой вывод оставляет нам по отношению к патриотизму русская литература, да и вообще, русское искусство, эстетика которого рассматривает совершенно в христианском духе сначала страдание, как красоту, а затем и открывает миру свое видение эстетического: красота есть страдание. А патриотизм русский ведь страдание и есть?!

Именно поэтому, как представляется, нет ни одной другой великой европейской литературы, которая была бы так буквально пропитана патриотизмом, как русская литература. Дело ведь не столько в русской идее Родины, сколько в русской идее красоты. То же касается, впрочем, и других, казалось бы, не имеющих прямого отношения к искусству — родине всех художников — идей социальной, да и вообще любой справедливости, правды, в конце концов. Раз уж в России и справедливость, и правда — это всегда страдание, то и являются эти идеальные сущности для русских писателей первейшими эстетическими объектами, поисками которых и попытками выявления которых так внешне озабочена была всегда российская словесность.

Красота как не просто страдание, а как страдание патриотическое, появляется уже в первом русском письменном шедевре — в слове о полку. Уже тогда была поставлена эта сверхзадача, принципиально неразрешимая так же, как и проблема, собственно, смерти. Красота ведь неуловима, недостижима она по Гамбургскому счету, и это обстоятельство всегда чревато бунтом. Отсюда и эксцессы почти ура-патриотизма в литературе русской. К нему скатывались многие достойные труженики пера. И Державин, и Пушкин, и Тютчев, и Блок. Русский литературный, облагороженный ура-патриотизм в своих лучших проявлениях — это признание художественного поражения, представленное в форме безумия. Это запечатленный, сформулированный бред. «Клеветникам России» или «Скифы» — вот действительно гениальные попытки эстетической симуляции шизофрении, а вовсе не «Записки сумасшедшего». Гоголевский же текст о свихнувшемся чиновнике — это гениальное, но вполне традиционное русское социально-патриотическое сочинение, сильно уступающее в своих медицинских, психиатрических аспектах красоты, так сказать, Тарасу Бульбе. Записки у Гоголя — это еще игра по правилам реального, или в рамках действующих законов изящного, а Тарас — уже прямое: «не признаю» реального!

Другое дело Лев Толстой! Он еще откровенный и явный патриот в Севастопольских рассказах, в Войне и мире. Он еще только молод, а не безумен, и «не признает» просто по молодости лет, по запасу времени. А когда «признает», то уж совсем по-толстовски, окончательно порывает с патриотизмом. Дело в Том, что Лев Николаевич был единственным русским классиком, который теоретически, подчеркнем, теоретически, все-таки отказался от страдания — красоты, и поскольку этот отказ на практике у него не получил адекватного воплощения в его искусстве (да и не мог получить!), то он под конец вынужден был просто отказаться уже и от искусства, от писательства. Толстой последователен и тотален. Прежде чем отказаться от литературы, он строит миры, которым отказано не только в красоте, в правде–истине, в любви, в Боге, но и даже в маленьких человеческих и человечных заменителях недостижимого, во вполне, вроде бы, доступных. Сексуальные проделки, кулинарные радости, дозволенные страсти, такие как охота и рыбалка, спортивные праздники, например, скачки — все это постепенно, но неумолимо изгоняется. Ну, и патриотизм, его идея, тоже. Ничего не остается! Пустота! Но и эта пустота, которая все-таки остается, оказывается для Толстого невыносимой. Пустота становится страданием — красотой графа, его патриотизмом. Круг замыкается.

В мирах Достоевского красота становится богом уродливых людей, а страдание — их религией. Для абсолютного страдания достаточно и одного человека, и Родина Достоевского — русский всемирный человек, так что где он, там и Россия. Русский устраивает у Достоевского Россию везде: в Швейцарии, в Баден Бадене, в Рулетенбурге, и всюду же мучается он от «немцев», «полячишек» и «французиков», ибо это иноверцы, да только в России куда больше он от них мучается, чем в Баден Бадене или в Париже. Россия у Достоевского — это способ обращения с деньгами и с основным эквивалентом денег, то есть, по Ф.М.Д., с душой человека. В огонь бросаются то толстые пачки ассигнаций (деньги у Достоевского являются равноправными героями его романов — давно замечено), то человеческие души. И поскольку Достоевский буквально фанатик этого своего русского человека, который, повторимся, для него и есть Родина, то необходимо признать, впрочем, очевидное: Федор Михайлович — один из самых фантастических русских патриотов во всей нашей истории.

Да и деньги, как герои его текстов, у Достоевского чисто русские. Они играют, куражатся, они двойственны и загадочны, и широки так, что не мешало бы сузить. Деньги Достоевского убивают и спасают, иногда одни и те же деньги, и развратничают, и на каторгу идут. Фантастика. Но, тем не менее, когда к власти в России пришли те, кто еще в Карамазовых мечтал присоединить глупую нашу нацию к какой-нибудь умной, то первым делом они постарались ликвидировать эти живые русские деньги, заменяя их пайками, карточками, талонами, а когда не получилось совсем уж ликвидировать, то с деньгами сделали то же, что и с людьми — вынули из них душу.

Нет, Гоголь реальнее, кажется. У Гоголя русский мир состоит все же не из одних людей — страданий. У него не «мир уродлив, и люди грустны», но люди уродливы, и мир грустен. Мир Гоголя наполнен маленькими, на вид случайными, но вполне систематическими отражениями большой, неяркой и безобидной русской красоты, воцарению волшебной власти которой мешает только красота человеческого безумия, безобразия как будто тоже чисто русского. У Гоголя и Невский проспект, и заунывные равнины, и бесконечные дороги, и трактиры с жалкими разносолами, и колокольни на закате, и гостиницы с тараканами, и протяжные песнопения, и ненастье, и ведро, и мечты, и мухи тучами, и нечеловеческое сияние начищенного сапога в ночи, и все это очень поэтическая, милая сердцу Россия, непритязательный рай, оккупированный чертями в мундирах и фраках. Это патриотично и даже, как кажется некоторым, призывает к борьбе. Другие же, те, кто оспаривает борьбу, намекают на то, что с красотой–страданием бороться нельзя, глупо.

Разумеется, патриотизм как эстетическое направление со временем подвергся в России такому же вырождению, как и все прочие. Для этого не надо было даже вводить железные законы, предписывающие: Родину — любить! Нет, достаточно было только заставить признать художника, что любить Россию — счастье. От есенинского плача «я люблю родину, я очень люблю родину» до сомнамбулического «как невесту родину мы любим, бережем, как ласковую мать» оказался путь недлинный. Патриотизм, перестав в новой системе ценностей быть страданием, порвал с красотой, оставшись ее наглой симуляцией. Впрочем, я бы не стал недооценивать, или, тем более, проклинать симуляцию как таковую. В ней есть своя грозная прелесть. И вот, когда тысячи пропитанных смертельным страхом перед Родиной людей поют «Как невесту родину мы любим, бережем, как ласковую мать», то и рождается из этого (лживого лишь с точки зрения отвлеченного потомка) гимна Родине понимание патриотизма как опять-таки большого страдания. Такова, видимо, технология воздействия поп-арта на человеческое сознание. И никакой симуляции.

Судьба литературного патриотизма на современном этапе, его особенности — вопрос сложный. Во всяком случае, ни о какой красоте речи быть, вроде бы, не может. Дело даже не в господствующей авторской иронии и не в виртуализации и без того виртуализированного сознания писателя и читателя. Дело в пугающей невписываемости факта в дискурс, ведь отказ реальности проецироваться в миражи эстетического очевиден. Мы не можем уже, как раньше, по фрагменту судить о целом, так как само это целое фрагментировано до предела. То есть не в клиповом сознании дело, а в клиповой реальности. И современному писателю, патриоту по своей поэтике, ничего не остается, как только снова и снова находить самые деконструированные, то есть не подлежащие уже более идеализации «куски» своей Родины, и пытаться их любить по мере сил.

Это свободный выбор? Не знаю... Думаю, это большое страдание, которое прежде этого выбора и которое определяет его.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я