Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

ПММЛ (часть первая)

/Михаил Елизаров «Pasternak». Роман. «Ad Marginem», 2003/

Дмитрий Бавильский (02/10/03)

Пару лет назад харьковчанин Михаил Елизаров дебютировал в том же издательстве книгой «Ногти» достаточно неровным сборником, куда вошла одноимённая повесть, занявшая большую часть объёма, и горсточка рассказов разной энергии и мастерства. Впрочем, видно было, что рассказы эти не есть россыпь случайных текстов, вполне было заметно движение к единству, к единению, к необходимости выстроить из автономных произведений общий контекст, цикл, отсылающий, ну, например, к творчеству метафизического чернушника Юрия Мамлеева. Тем более, что тогда маститый писатель этот выпустил несколько книг — новых и старых, открывшись, зазвучав заново как рассохшееся фортепиано.

Вторая книга Михаила Елизарова (перебравшегося к этому времени в Германию) выходит параллельно новой книге Виктора Пелевина. И снова проявляет странную способность Елизарова вписываться и впитывать общий контекст, проявлять (выявлять) дополнительные возможности и смыслы на фоне каких-то других текстов. Дело не в восприимчивости к чужому слову и даже не в мимикрии, но в неком всеединстве, всеобъемлемости, возможности играть на фоне фона и даже переигрывать своё собственное прошлое — ведь именно с появлением новой книги Пелевина по новому открылась структура тех самых дебютных «Ногтей».

У «pasternaka» и «Диалектики Переходного периода» масса перекличек, вплоть до регулярных отсылок к стихам Пастернака в романе Пелевина «Числа», основном тексте новой пелевинской книжки. Елизаров явно учился у Пелевина невзрачному и отстранённому письму, переполненному штампами и штаммами, неживыми синтаксическими конструкциями — что, по замыслу автора, входит в противоречие со страстями, в романе творимыми, со страстностью изложения и идеологическим темпераментом автора.

Елизаров совершенно не скрывает того, что его не интересует жизнеподобие конструкции и характеров, органичность диалогов, его роман — идеологическая конструкция, задача которой — донести мысли, которые автору кажутся важными. А именно — о ересях и заблуждениях современного религиозного сознания, запутавшегося, заплутавшего вне ортодоксии и истинности веры. Главным врагом нынешнего православия служит совершенно бесовской дух Pastera Naka, а Елизаров высказывает себя таким истовым сторонником ортодоксии, что хоть святых выноси. Ибо с точки зрения церковного сознания книги могут быть либо святыми, либо светскими. Вторые порочны. Особенный вред наносит тот худлит, что рядится в духовные одежды, а на самом деле пропагандирует либеральные ценности, не совместимые с истинно секулярным подходом. Символом такого вредительства и является вредоносный роман Пастернака «Доктор Живаго», отравивший своими гнилыми испарениями не одно поколение русских людей. Дьявольская претензия автора (Пастернака) заключена в подмене понятий и ценностей — это ж каким гадом надо быть, чтобы сообщать, что расписание поездов Камышинской ветки грандиознее Святого писания и тд, и тп. В целом, выходит (тоже, кстати, вполне по-пелевински) памфлет на темы изобличения современных ндравов, смешной и горький одновременно.

Разные части «pasternaka», написанные в разных стилистических ключах, отсылают к нескольким важным для Елизарова текстам. Во-первых, это монструозная и корявая «Плаха» Чингиза Айтматова, перестроечный бестселлер с псевдофилософическими диалогами. Во-вторых, это завиральные историософские романы Владимира Шарова, переполненные коллективной телесностью и всевозможными ересями. Дискурсивный хоровод «pasternaka», безусловно, отсылает к сорокинским экспериментам в «Норме» и в «Концерте» (не говоря уже о клонированном Пастернаке из «Голубого сала»). Первая часть романа отсылает к инфантильным интонациям «Города Н» Добычина. Однако главный текст, который Елизаров держит в уме (не считая, разумеется, пастернаковского «Доктора Живаго») — это «Пушкинский дом» Андрея Битова, смешивавший жизнь и искусство, требовавший от классической русской прозы ответов и ответственности за происходящее в действительности. Все эти отсылки не случайно ведут к текстам, появившимся в перестроечной лихорадке. Елизаровская книга и посвящена этому периоду полураспада интеллигентских мифологем, она оттуда «растёт», как детская травма, которую хотелось бы залечить, да видно нельзя никак. Русская классика (вместе с современной автору прозой) очередной раз подвергается проверке на вшивость — и с честью её выдерживает. «Прости меня, моя любовь», поёт Земфира, сокращая название песни до аббревиатуры — совсем по-пелевински. Или это Пелевин называет свою новую книгу аббревиатурой, подсаживаясь на этот Земфирин опыт? Да и при чём тут Земфира?

Однако, на самом деле, для получения удовольствия от чтения все эти отсылки не принципиальны — опять же, на фоне пелевинской всеядности, елизаровские происки выглядят вполне легитимными — лишь бы задача, поставленная перед собой автором, работала. Совершенно неважно, что является исходным сырьём для памфлета (и, тем более, фельетона, коим роман Елизарова рядится время от времени), всякое лыко — оно в строку, главное — чтобы костюмчик сидит.

А костюмчик сидит совершенно замечательно — особенно удаются Елизарову псевдоидеологические споры (на самом деле, пустое сотрясание воздуха) и вставные новеллы — про отцовские подарки и «красную плёнку», исполненные в мощном сорокинском духе буквализации (осуществления) метафоры.

Нарочитая искусственность построения легко прощается автору, серьёзному и смешливому одновременно. Тем более, что у Михаила Елизарова вышел весьма современный, как по исполнению, так и по наполнению, опус про нашу с вами сырую современность. Что делает его книгу ещё более ценной и важной. На мой взгляд, именно такие книги, в которых авторы делают попытки задержать, зафиксировать, сформулировать нечто формирующееся буквально на глазах, только и способны насытить нормального читателя.

Как, скажем, песенки Земфиры, современнее которых пока никто ничего, кажется, не пропел.



Вернуться к обычной версии статьи