сегодня: 17/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 19/09/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Рыбное 38. Все мы немножко Лисы. О романе Игоря Малышева

Лев Пирогов (19/09/03)

Игорь Малышев — автор замечательного романа «Лис», едва не удостоенного на днях Яснополянской премии имени Льва Толстого «...за выдающееся дебютное произведение русской художественной литературы». Опубликованный два года назад в патриотическом (в нисколько не ироничном смысле) журнале «Москва» (сайт которого из-за понятно (или непонятно) чьих происков временно недоступен — а значит, недоступен и рассматриваемый текст), роман недавно увидел свет в обложке от издательства «Слово/Slovo»... Эврика! Это «Слово-слово» и завалило сайт!.. Скандал-с. Но речь не об этом.

Мнения критики о романе «Лис» разделились от благожелательно-оскорбительных («наконец-то и в бору отечественной словесности проросли галлюциногенные грибки Кастанеды») до тревожно-набатных: («известно, что цель сатаны убедить людей в том, что его нет; в случае с Малышевым он этого еще раз добился...»). По мне, так «Лис» — это очень светлый и «позитивный» текст, не имеющий ничего общего ни с мутными галлюциногенными соплями якобы обожравшегося кактусов немытого мексиканца (или кто он там был на самом деле, этот подонок), ни с кокшенёвскими православными комплексами (а вторая цитата принадлежит как раз Капитолине Кокшенёвой — если знаете такую, а если нет, то стыд вам, порождениям сатаны, и позор). Известно, что цель сатаны — заставить себя бояться (по крайней мере — больше, чем любить Бога и идущий от Него мир) — и в случае с Капитолиной Кокшенёвой он этого еще раз добился. Итак, повторяю, роман светлый, пронзительный и красивый; его питают воспоминания автора о собственном деревенском детстве, а пуще и святее воспоминаний о деревенском детстве (как мы, кажется, уже договаривались недавно) в мировой литературе ничего не бывает, исключая, может быть, рассказ Солженицына «Матренин двор» и повесть Алексея Варламова «Дом в деревне», в которых рассказывается (или повествуется) о хождении в народ городского интеллигента. (Раньше об этом была повесть Толстого «Казаки», но тогда интеллигентов не было — были аристократы.)

Так вот, о Толстом, да. С Игорем Малышевым я познакомился благодаря тому, что старику исполнилось 175 лет. И меня пригласили это дело отпраздновать. А последние восемь лет выдающиеся русские писатели празднуют это дело в Ясной Поляне, под ясным и многотерпеливым присмотром графа Владимира Ильича, до невозможности похожего на прапрадедушку. (Гуляли в гостинице; три часа ночи; входит Владимир Ильич; критик Басинский: «Ептыть, живой!!!»). Приглашением, кстати, я был обязан оному же Басинскому — ибо вообще, по жизни, там, в Ясной Поляне, постмодернистов не очень...

Ага, ну вот приехали мы. Игорь тоже приехал — премию получать (не дали). «А пройдемте-ка,— нам говорят,— смотреть очень преинтересный фильм, снятый вот буквально две недели назад, в котором А. И. Солженицын высказывает свою принципиальную оценку личности Л. Н. Толстого!». Ну, прошли мы. Собрание сплошь солидное. Уважительно говорят: «Исаич, Исаич». Комментирует скрижалистые высказывания «Исаича» Людмила Ивановна Сараскина — достоевсковед, умница и красавица. Остальные пыхтят, делают вид, что не пили. Людмила Ивановна говорит: «Спрашивайте вопросы». Все уважительно молчат, торопятся идти дальше делать вид, что не пьют. А Малышев (мы рядом сидели) встает и говорит:

— Э-э... Я имею вопрос. Как, простите, случилось так, что здесь кого-то волнует мнение человека, который на деньги ЦРУ разваливал мою прекрасную большую страну — Союз Советских Социалистических Республик? Почему я, такой чувствительный, должен выслушивать его филиппики, да еще здесь — в сосредоточении русской литературной мысли? Меня тошнит!

Теперь представьте себе ужас, всех немедленно охвативший. Люди аж забыли хотеть идти не пить водку! Меня, признаться, тоже раздраз... жило?.. злило?.. это показавшееся невежливым и неуместным высказывание молодого писателя. Недаром же в псалме (то ли первом, то ли около того) говорится «блажен муж, не идущи (или ниидущи?) в собрание нечестивых»! А раз пришел — терпи, соблюдай правила. Я даже решил, что буду Малышева теперь ненавидеть, а Солженицына — любить, раз он «пострадал», как все русские люди, от несоблюдения правил. Но — что странно! — более интеллигентных людей (чем я) эскапада Игоря нисколько не возмутила. Они долго и вежливо объясняли ему, почему он неправ (а один крайне интеллигентный американец даже объяснял, ему почему он прав), и потом все вместе (с Малышевым и даже мной) пошли, наконец-то, не пить водку! (Американца не взяли — ну его.)

Ага. Потом там, в Ясной Поляне, было замечательно хорошо. Даже сквозь пелену чудовищно волевого водочного воздержания, которое не прекращалось все эти четыре дня, было заметно, как там хорошо, в Ясной Поляне! Читая «Лиса», я теперь представляю себе Яснополянские сосны и ели, Яснополянские пруды (в одном из которых топилась, как известно, Софья Андревна — «графиня с опрокинутым лицом») и уток в этих Яснополянских прудах (которых там почему-то нет — уток, зато по дорожкам бродят специально обученные куры), а еще представляю пахнущие пылью и тленом закуты своего детства (или, напротив, улитками, травой и колорадскими жуками пахнущие) — и мне делается так хорошо, как было, наверное, в жизни один раз, когда читал перед смертью в больнице «Последний поклон» Астафьева — то место, где он весной в погребе картошку перебирает... Ну вот, и всем этим я обязан невежливому коммунофашисту Малышеву, ага.

В романе речь идет об аморфном (с точки зрения зверо- или человекоподобности) лесном существе мужского грамматического пола — о Лисе. Лис — это бес, и место его обиталища — лес (так же, «Лес», называется фолк-рок группа, в которой играет Игорь,— о сколько чудных каламбуров и аллитераций), но бес этот не злой и не добрый, а какой-то индифферентный... Как листики на дереве — не злые, не добрые, а сами по себе — не отсюда. Мы умрем, а они будут такими же еще годы и годы... Ведь нам и в голову не приходит, что они-то, листики, умирают куда быстрее и чаще нас!..

«— Постой-постой,— Семен постучал ладонью по столу.— Вот ты говоришь, ты там с белками болтаешь, с собаками. Так они что,— он запнулся, подыскивая нужное слово,— разумные, что ли?

— Да уж не глупей тебя.

— Если бы они были разумные, мы бы,— Семен зачем-то перешел на шепот,— мы бы их в капканы не ловили. Так-то.

— Это ерунда. Просто вы по-разному разумные. А в паутину ты сколько раз мордой влезал?..».

Лис честно пытается «просто любить людей» с высоты своего сугубо здорового образа жизни (бегать по лесу, ругаться с русалками, пугать ворон в заброшенной церкви, зимой зарываться в сугроб, летом слушать кукушку, осенью созерцать полыханье клёна, весной хохотать), но ничего не получается: людям не передашь таланта «просто жить» — они обязаны мучаться, такая уж у них, не Лисом задуманная, порода, такое предназначение... Зато —

«...В поле корова вставала и, неуверенно оглядываясь, начинала как-то растерянно есть, то ли забыв все за зиму, то ли не доверяя своему счастью. А Семен пьяный похаживал рядом, играя на гармошке».

Слышите — неуверенно! Вы когда-нибудь корову-то видели?.. Именно — неуверенно! Растерянно! А Семён — пьяный!.. Господи, хорошо-то как!.. И нам, и вам, и Семёну... И корове, конечно же. Вам когда-нибудь было хорошо спьяну? Именно не дуростно, не буйно, не весело, а — ХОРОШО? Когда становишься не наблюдателем, не переживателем, не созерцателем и, Боже упаси, не участником, а — просто немножко Лисом?..

Наблюдения, впрочем, Малышеву тоже удаются на редкость: «Семен с тех пор вроде сильно не изменился, но несколько раз в год запирался дома с самогоном и пил с неделю. Много пропивал, на людях потом появлялся почерневший, с ввалившимися глазами, голос — как тёрка ржавая».

И созерцания удаются: «...Завороженная зноем, спала деревня. Собаки прятались под чахлыми кустами, сонно тряся головами, отгоняя назойливых полуденных мух. Коты залегли в пыльнойкрапиве. Куры, открыв клюв, как всегда изумленно оглядывались вокруг. Жизнь застыла, задавленная жарой, как тяжелым горячим одеялом. Словно зимой, в лютый мороз, по улицам бродила одна тишина, не нарушаемая даже ветром. Ничто не шевелилось. Казалось, мир напрягся звона в воздухе, и кинь в него пушинку, он разорвется, разлетится сияющими осколками...».


***

«Мне хотелось быть уверенным, что кому-то на Земле хорошо, и я написал «Лиса»,— сказал Игорь.— Мне хотелось представить, что может быть по-другому».

Я ему верю. Это не утопия, не эскапистский рай: роман вышел достаточно жёстким — все, кому положено, умирают, а Лис, всё так же блаженно щурясь, отправляется скалиться и радоваться своему невыносимо легкому, другому, житью-бытью дальше... из ниоткуда... и в навсегда. Это неважно. Всё равно мы скоро умрем. А я лучше пойду водки выпью. С Лесиным. И с Лёхой Андреевым. Потому что пришёл Лёха.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я