сегодня: 19/04/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 29/08/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Via Fati. Часть 1

Элина Войцеховская (29/08/03)

Свое ли место я занимаю? Свою ли роль играю? И, если да (зачем все, если нет?) насколько я адекватен в этой роли? Насколько чутко ловлю я знаки и смыслы? На кого я похож? Чья я обезьяна и кто обезьяна моя? Роман продолжается. Стиль, кажется, тоже.

О кое-каком авторском небытовом опыте читайте в интервью.




Глава 22. Двойник

Я потерял нить повествования, что-то нарушилось в мыслях, что-то, обеспечивающее плавность изложения. Что-то не так, закон уступает перед штурмующими его случайностями. Что-то не к месту, что-то чужое заполняет меня.

Я давно смутно ощущал, что высшим силам угодно повторять нас не только во времени, но и в пространстве, и мы — раздвоенные, растроенные, расщепленно-размазанные, странно идентичные осколки какой-то монструозной конструкции, несчастные двойники еще и от этого чувствуем свое несовершенство. Феномен сей более глубок, чем приевшееся даже Лизе понятие родства душ. Всякая, чего-нибудь стоящая психе, инкарнируясь, занимает иногда сразу несколько оболочек, отлитых, для экономии всемирной энергии или из еще каких-то недоступных моему пониманию соображений целесообразности по одной форме и окончательно обтесанных только внешними обстоятельствами.

Мои подозрения приняли гротескную окраску, когда Кора как-то, курьеза ради, привела мне в гости... меня. Накануне вечером, как это водилось у нас, она позвонила и сообщила, что у нее есть для меня сюрприз, да, двуногий, и если я свободен завтра вечером и ничего не имею против, она придет ко мне с сюрпризом этим вместе и еще парой персон, призванных разбавить концентрацию предполагаемой компании. От меня ничего не требуется, она сама принесет что-нибудь к ужину и приведет дамочку, которая займется кухней.

Я был не против, и Кора предстала передо мной на следующий вечер с тройкой приведенных ею гостей.

— Бригитта, Гюнтер, Леонид,— представила Кора гостей.

— Гитти,— манерно выдавила маленькая вертлявая брюнеточка с модной стрижечкой, кокетливо протягивая мне лапку, а не руку, ибо «Гитти» означало «Китти».

— Гюнтер,— пробормотал тихий Гюнтер.

Они были молодыми супругами, и оба считали себя, без сомнения, суперинтеллектуалами. Вечер, проведенный в моем обществе, должен был занять честное пятое или шестое место в десятке главных событий их духовной жизни.

— Леонид Чижевский,— представился гость, стоявший позади остальных, ради которого затевался маленький прием. Математик-прикладник, имеет степень. Работает в русской глубинке, у нас по научному приглашению. Красивое греческое имя очень подходило к внешности, которую я рискнул бы назвать привлекательной, если бы ее черты не повторяли до невероятия... мои собственные.

— Это первый наш поэт,— представляла меня невозмутимая Кора.

Гость держался бездарно-скованно и его пришлось изрядно взбодрить крепким спиритуозом, чтобы развязать ему язык.

— Я тоже был когда-то поэтом,— произнес гость на своем скверном с неприятным, квадратным каким-то акцентом, английском. Несмотря на скудное знание языка, он отпечатывал каждое слово, аккуратно расставлял паузы и старался говорить с апломбом,— я был поэтом до двадцати двух лет, потом я занялся более серьезными вещами.

Двадцать два года — роковой возраст для поэтов,— печально отметил я,— одни в этом возрасте начинаются, другие завершаются. В то время, как я сидел с Корой на острове и мучился своим перерождением, наш гость тоже мучился, писать ли ему еще, или оставить детские эти забавы.

Он родился в провинции, он уехал учиться в Москву, учиться математике, поскольку противно было связываться с идеологией, ему хотелось жить в Москве, и он приложил все усилия к тому, чтобы поступить в аспирантуру, и он преуспел в этом, но не смог больше писать стихов. Когда он окончил аспирантуру и получил степень, Москва утратила в его глазах привлекательность, он без сожаления вернулся к себе за Урал, женился на дочери местного профессора и сам вскоре устроился доцентом. Они вовсе неплохо жили при коммунизме: квартира, маленький загородный домик с участком земли, машина... Конечно, были некоторые ограничения свободы, на Дорогу Судьбы, понятно, не выпускали, но надо ли это, ненужная это блажь, вроде наркотиков. Да, у него есть фотографии жены, детей и матери тоже. Я старался выглядеть безразличным, но не избежал сердечных перебоев, когда рассматривал эти изображения. Нет, его мать совершенно непохожа на мою, но она жива и здравствует, так же, как и отец. Жена круглолицая, очень некрасивая, с глупым взглядом. Мальчик лет восьми, нелепо постриженный, и девочка лет трех с дурацкими огромными бантами, похожи на мать. Дешевка,— злился я.

Гюнтер глубокомысленно сидел на диване и слушал, строя вежливо-разочарованную мину от того, видимо, что ему была неинтересна тема разговора. Он должен был лишний раз утвердиться сегодня в расхожем мнении, что писатели, выплескивая свои восторги на бумагу, в быту являются людьми скучными, приземленными и часто даже глуповатыми. Бригитта, явившаяся с твердым намерением быть душой общества, отважилась даже скорчить презрительную мину в сторону Коры, которая ее в это общество и привела. Мина эта означала что-то вроде того, что она, Бригитта, такая изящная светская кошечка, ростом с девочку, такая легенькая, Гюнтер готов всегда носить ее на руках, а вот Кора на голову выше, и слишком громоздка, и Гюнтер не стал бы носить ее на руках, поэтому она, видимо, так и не обзавелась собственным Гюнтером, и до сих пор в девушках, фу! Одного взгляда Коры — взгляда царицы на простолюдинку-недоростка — было достаточно, чтобы поставить зарвавшуюся Бригитту на место, а место ей было на кухне. Не скрывая легкой досады, Бригитта подчинилась. Навестив ее там через четверть часа, я обнаружил, что она безжалостно и криво кромсает прекрасные свежие стейки, розовый, с тонкой прозрачной кожицей картофель, нежную молодую морковь, круглые отборные помидоры, экстравагантно оранжевые перцы, а заодно и салат-латук, который она приняла за капусту, и превращает весь этот великолепный, голландской чревоугоднически восторженной кисти достойный натюрморт во что-то, не имеющее ни вкуса, ни цвета, ни формы, но зато предательски источающее горелый дух, что заставляло усомниться в кулинарных, а заодно и всех прочих способностях светской кошечки.

— Что это будет? — ужаснулся я.

— Рагу,— пролепетала прелестница тоном, чуть менее уверенным, чем прежде.

Я не отказал ей в праве выставить ее произведение на стол — для смельчаков, а сам заказал на всякий случай пиццу.

Самое забавное и странное заключалось в том, что Леонид, судя по всему, не обратил никакого внимания на наше с ним сходство, так же, как Бригитта с Гюнтером. Они цепляются за аксессуары, за обрамление,— понял я,— одежду, прическу, выражение лица, оценить истинную внешность они не в состоянии. Из пяти человек, проведших совместно вечер, только двое — я и Кора — поняли его скрытый смысл.

Кора взялась отвезти Леонида к университетскому дому, где он занимал маленькую квартирку. «Я скоро вернусь»,— шепнула она уходя. Она поняла, вероятно, что человека, которому указали только что на его несамодостаточность, на его принадлежность к малосимпатичному целому, нельзя оставлять одного. Бригитта и Гюнтер тоже ушли, им было в другую сторону. Итак один — за Уралом,— сказал я себе, когда за ними закрылась дверь,— где мне искать остальных? Сидит себе посреди Африки (нужно ли обьяснять, что двойники могут отыскаться в любом народе, в любой расе?) какой-нибудь ни к охоте, ни даже к выделыванию копий непригодный бушмен и тянет заунывную печальную песню о тщете бушменской жизни, и ничего у него и с этим не ладится, потому что сейчас мое время и моя очередь петь песни. Но этот, только что ушедший отсюда, был первым в очереди. Если бы он не отложил перо десять с лишним лет назад, в России появился бы очень, вероятно, хороший поэт, мученик, конечно, как все поэты. А что было бы со мной? — ничего, наверняка,— ничего. Этому-то человеку — продажному, завравшемуся, не отделяющему себя от системы, инспирировавшей его падение, я обязан, ну, скажем нескромно, своей избранностью. «Чиж — маленькая птичка, которая любит прыгать»,— так, кажется объяснил он значение своей фамилии. Вот и прыгает, допрыгал довольно далеко.

Если тебе диктуют,— пиши,— продолжал я не слишком веселые размышления, пытаясь отмыть уничтоженную Бригиттой кастрюлю, это было невозможно, и я забросил кастрюлю в мусорный мешок,— пиши и не думай о том, какую практическую пользу принесут тебе твои писания. Однако, он вовсе не согрешил, пришла мне в голову новая мысль. Он сошел с пути в самом его начале, ибо юношеское рифмоплетство — еще не поэзия. Если бы он решил свернуть, пройдя большую часть пути,— вот это бы не простилось. Может быть, все это бредни и не более, чем политика,— успокаивал я себя. Но зачем тогда Кора привела его?

— Он пытался ко мне приставать,— рассказывала она, вернувшись,— ему и в голову не могло придти, что я отвожу его лишь из обязанности хозяина перед гостем. Он решил, что я увлечена им, и весь вечер был затеян только затем, что я набивала себе перед ним цену, демонстрируя свои шикарные знакомства. Я еле от него отделалась. Будь он чуть менее пьян, пришлось бы прибегнуть к помощи полиции. Почему я не усадила его в такси? Я промахнулась и с этим,— кивнула она на торчащую из мешка кастрюлю,— будь милостив, прости мне эту Бригитту, кто же знал, что она окажется неспособной даже к кулинарии.

И мне довелось наблюдать самое экзотичное из всех зрелищ, виденных мною во всех пяти частях света, исключая Антарктиду, в которой я никогда не бывал: Кора осторожно извлекла злополучную посудину и, засучив рукава, принялась усердно драить ее.

— Они не стоят того, чтобы ты нес из-за них материальные убытки,— прокомментировала она свои действия.

— Признаться, мы примитивнее, чем они,— задумчиво произнесла Кора, управившись с кастрюлей и став от этого умиротвореннее,— они лучше умеют идеализировать, не правда ли? Тебе вот не понравилась его жена на фотографии, я видела, что не понравилась. А теперь вообрази, что она изысканно воспитана, одета и причесана у лучших стилистов. Она могла бы выглядеть сносно, не так ли? Но она одета так, как она одета, и мы с тобой знаем, что уже ничего не переменишь. А он в ней любит, быть может, ее идеальный образ, к которому она никогда не приблизится, а не то, что она дочь профессора. Так и он. Исправь ему прическу, осанку, приведи зубы в порядок, убери пошлость и хищность с лица (это, впрочем, сложнее), сам знаешь, что получится. Но мы с тобой не желаем заниматься этой идеализацией, и он неприятен нам. Так и получается, что мы материальнее и примитивнее их.

— Во-первых,— приготовился я возражать, боясь, впрочем, переусердствовать,— во-первых, ты забыла, как он приставал к тебе, и теперь готова приписать ему возвышенную любовь к его собственной жене.

— К жене он испытывает возвышенную страсть, а я — грубая тварь, противоречия нет,— ухмыльнулась Кора.

— Во-вторых,— продолжал я, демонстративно не слушая ее,— так ты дойдешь до того, чтобы обьявить возвышенной любовь дикаря к его дикарке. Дикарь, мол, воспылал страстью к своей избраннице потому, что она была бы еще прекраснее, если бы ее, как следует, отмочить в ванне, а не потому, что она дочь вождя. Его, видишь ли, не волнует идеальный образ его возлюбленной — я имею в виду и дикаря, и давешнего гостя — его избранница хороша для него такая, какая она есть. А от склонности к идеализации нормальные люди остаются безбрачными, а не женятся на недоделанных уродинах.

— Ты уверен, что в диких странах нет антицелибатного законодательства? — миролюбиво вздохнула Кора,— вспомни Грецию.

Она осталась у меня в ту смутную ночь. Она дополнила меня до какого-то нового целого взамен другого, из которого сама же меня и исторгла не без помощи давешнего гостя. Я страстно любил ее в ту ночь, и голова моя была блаженно пустой, мне не хотелось думать ни о чем, тем паче, о химере — будущем. Ни меня, ни Коры больше не было. Вечность стянулась в миг. Миг был омыт слезами, но прекрасен. Я полагал естественным, что Кора теперь со мной и иначе, казалось, и быть не могло. Я любил ее, и она любила меня, мою бестелесность, не мою первозданность, а мою отесанность, зачем иначе ей было отвергать притязания типа, похожего на меня как брат-близнец. Свернувшаяся клубком вечность пульсировала не вне меня, не внутри, а где-то рядом, в концентрированном густом пространстве, в котором я сам растворился без следа.

— Кора, хочешь ли ты быть со мной вечность, вечность? — только и мог пробормотать я сквозь надвигающееся забытье.

— Вечность уже миновала,— кажется, ответила она.



Продолжение следует.




Оглавление романа Viva Fati:

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я