сегодня: 25/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 04/08/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Сумбур вместо музыки

Роман Дмитрия Быкова «Орфография» считается одним из фаворитов премии Букера.

/Дмитрий Быков «Орфография»: опера в трёх действиях. Москва, «Вагриус», 2003/



Поручика Киже, если помните, породила описка писаря. Персонажа романа Дмитрия Быкова — журналиста с псевдонимом Ятъ — не было вовсе, его автор выдумал. Однако придумка эта более чем похожа на правду — потому что человек, назвавшийся буквой, отменённой в результате реформы большевистской орфографии, оказывается очень точной метафорой того, что произошло со всей страной, которую взяли и отменили. Анекдот даёт повод к большой, многофигурной фреске, едва ли не под тысячу страниц убористым шрифтом.

Страницы эти вместили в себя чудовищное количество событий и информации. Революционный Питер и Крым, переходящий из рук в руки, полночные споры о судьбах России и художнические стратегии самых известных литераторов серебряного века, попытки эмиграции, террор и саботаж, Маяковский, Ходасевич и нарком Луначарский, таинственный антиквар и Анна Ахматова, итальянский тенор и, разумеется, большая человеческая любовь, переходящая на службу победившему классу.

Вот уже второй роман подряд Дмитрий Быков обращается к важным, переломным моментам российской истории. В «Оправдании» он описывал и давал свою интерпретацию сталинского террора, в «Орфографии» — первые годы большевистского правления. Обращение к историческим событиям кажется Дмитрию Быкову особенно важным, принципиальным.

История для романиста — материал приятный и податливый. Потому что романист-историк знает, чем закончатся описываемые события, следовательно, какой финал будет и у его фабулы тоже. А для Быкова это очень существенно — управлять ситуацией и для этого знать развязку. Поэтому (предположим рабочую гипотезу) он не пишет романы про современность. Текущий момент слишком непредсказуем — сочиняя книгу о современности, ты рискуешь ошибиться. А кому хочется ошибаться?

Прошлое (точнее, авторское знание о прошлом) в виде предложного падежа (оба романа Дмитрия Быкова называются односложными словами на «О»), предположения как бы подстраховывает авторскую концепцию, положенную в основание сюжета, вот уже во втором романе подряд. Быкову очень важна эта подстраховка, поэтому его роман сделан так, что его можно понять или вывернуть в разные стороны. Тем более, что его предыдущее «Оправдание» было посвящено теме весьма деликатной — сталинским лагерям.

Необходимость подстраховки выдаёт концептуальную неуверенность. Именно поэтому из романа, где только можно, убирается авторское отношение к происходящему: в «Орфографии», перенаселённой десятками персонажей, большинство из которых имеет исторических прототипов, сложно определить, как Быков относится к тем или иным персонажам (за некоторыми, немногими исключениями).

Неуверенность Быкова зиждется на том, что все остальные (читатели, критики, «литературная общественность») тоже ведь знают, чем закончится всё и какая в финале большой истории пребудет мораль. Советская власть победит и силой начнёт загонять народонаселение одной шестой в рай. С другой стороны, никто же толком не знает, как эта победа ковалась и как этот загон происходил. Да, есть первоисточники, документы, воспоминания очевидцев, но известно же, что нет истории, есть только историки и их версии, поэтому доподлинной правды мы так никогда не узнаем. Поэтому художественное произведение, каким роман и является — есть ещё одна версия происходящих событий. Гипотеза эта заведомо завиральная, но что ж поделать, коли жанр позволяет. Штука в том, что Быков не уверен даже в собственной гипотезе.

Вот в публицистических своих выступлениях Дмитрий Быков бывает куда как более категоричен — потому что здесь он, наравне со всеми, движется в неизведанное завтра и не знает, чем сердце успокоится. Оттого и педалирует те или иные свои мысли (концепции, интерпретации), напирая на свою исключительную осведомлённость, или на исключительный журналистский опыт. Современность — субстанция более сырая, текучая, текущая, здесь труднее схватить субъективиста за руку. А вот история того или иного события — штука завершённая (хотя и не без последствий), и выставить счёт за несоответствие здесь очень даже возможно. Вот Быкову и приходится сидеть между двух стульев, подстилая соломку под возможные огрехи в концепции или под возможные пробелы в исторических знаниях. И нужно сказать, что делает он это (подстраховывается) просто замечательно. Поневоле залюбуешься.

Александр Агеев однажды в «Русском журнале» назвал Дмитрия Быкова «блестящим профессионалом». Трудно не согласиться с этим утверждением, если учесть, что профессионал в журналистике — это, прежде всего, популяризатор, делающий высокие и заумные материи доступными для самых широких читательских масс. В этом популяризаторском даре Дмитрию Быкову отказать невозможно — сколько раз на наших глазах он превращал сложное в простое, вино обратно в воду, трудно даже сосчитать. В «Орфографии» Быков делает понятной ситуацию в один из самых многослойных и запутанных периодов отечественной истории. И делает это, ничтоже сумняшися, как маг и волшебник. Многие до него пытались работать в жанре «альтернативной истории» (Вячеслав Пьецух, Владимир Шаров, Павел Крусанов, Павел Пепперштейн, многочисленные фантасты), но ни у кого упрощение не проходило так ловко и безнаказанно. Диву даёшься.

Возможно, эту убедительность «Орфографии» сообщает особое стилистическое чутье автора, известного ещё и своими стихотворными сочинениями. Пройденная поэтическая школа, прирождённый слух дают Дмитрию Быкову возможность создать стилизацию на темы прозы начала века. Кроме того, в работе над романом Быков использовал весьма известные и популярные в интеллигентской среде воспоминания о деятелях серебряного века — от Ольги Форш до Ирины Одоевцевой. Поэтому «Орфография», помимо прочего, есть ещё и путешествие по общим местам наших представлений о культуре рубежа XIX и XX веков, путешествие фактологическое и стилизаторское. Вполне в духе Бориса Акунина, постоянно отсылающего к прозе золотого века, или в духе, прости господи, Владимира Сорокина, который пользует в своих интересах всю русскую романистику, не взирая на лица. Не знаю, как г-н Быков относится к творчеству Бакунина и Сорокина, но то, что он весьма внимательно учитывает их опыт — факт очевиднейший.

Особенно, конечно, это касается Владимира Сорокина, который тоже ведь изображал традиционное романное письмо в книге «Роман», тяжёлом, пухлом томе, где, как и положено традиционной эпопее, масса ненужных подробностей и описаний природы. «Орфография» — типичный постмодернистский роман-обманка, в котором совы — не то, чем они кажутся, где самое важное — не результат, но процесс, продвижение читательского курсора внутри бесконечной текстуальной массы, описывающей, будем думать, будни революционной страны. Хотя, если честно, постмодернисту совершенно неважно, что описывать. Важно — как. Поэтическая закваска у Дмитрия Быкова действительно велика и непреодолима. Смайлик.

Александр Блок, призывавший «слушать музыку революции», неоднократно в романе ожидаемый, так на его страницах и не появляется. Потому что музыка эта обернулась сумбуром, разрухой в головах, перекорёженной на многие десятилетия историей. Здесь уже не оперу нужно писать, а реквием.

Дмитрий Бавильский (04/08/03)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я