сегодня: 17/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 04/08/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Рыбное № 33. Возражения Универсальной Машине

Лев Пирогов (04/08/03)

Публикация стихотворения «Куплеты на любителя» В. Ф. Щемелькова вызвала, как и следовало ожидать, целую бурю взволнованных читательских откликов. Вот пишет, допустим, Игорь Викторович Касаткин:

«Щемельков, по-моему, это натяжка. Не Миня Саксин. (...) Я честно скажу, стихи поэта Богомякова мне интересно перечитывать, хоть он и весьма сомнительный постинтеллектуалист. А поэт Важенин как-то очень быстро приедается своей вот именно неподдельностью. В общем, последняя статья Пирогова, увы, в корне ошибочна и пример печального заблуждения...».

Тут важно понять вот что. Во-первых, если рассматривать В. Ф. Щемелькова в контексте «литературного» проекта (то есть — в одном ряду с Богомяковым, Джоном Донном и этой сволотой Пастернаком), он, конечно, может показаться «натяжкой». Но в статье говорилось о том, что место щемельковых (или вот братьев Нестеровых, например) вовсе не там, куда они сами, может быть, стремятся, и куда толкает их наша читательская инерция (во десятые — пятидесятые ряды той самой, одной на всех, «литературы»). Их место — на воле, их задача — быть вне «контекста», их цель — разрушить его, показать всю абсурдность продолжающейся литературной сериации (то есть — приписывания к понятиям литературы, литературного творчества все новых и новых ноликов после запятой), они — контрагенты, антитела литературного проекта — выродившегося, а потому приговоренного к уничтожению самой историей. То есть сравнивать В. Ф. Щемелькова с уважаемым нами В. Г. Богомяковым и неуважаемой сволотой Пастернаком, «подтягивать» к ним в статье никоим образом не предлагалось. Наоборот, предлагалось обратить внимание на то, что люди формально занимаются «литературой», но литературой результаты их творчества никоим образом не являются. Почему?

А это уже во-вторых. Потому ли творчество В Ф. Щемелькова (Мини Саксина, Важенина etc.) не является «литературой», что у них просто «не получается»? На мой взгляд — нет, не поэтому.

Вот уважаемый нами И. В. Касаткин употребил такой критерий отличия хорошей (по его мнению) литературы от плохой: «Интересно перечитывать»... Согласимся, что критерий весьма распространенный, даже в «научных» кругах (Лотман что-то там писал о потенциальной бесконечности семиосферы текста, прирастающей всё новыми интерпретациями, и не только Лотман, конечно). Но спрошу у Игоря Викторовича по-нашему, по простому: а «Махабхарату» Вам интересно перечитывать?.. Помнится, мой институтский античник выгнал с экзамена одну девочку, пытавшуюся подлизаться к нему такой фразой: «Ой, Анатолий Алексеевич, а я вот «Илиаду» два раза перечитала...». «Сколько?!!» — переспросил потрясенный античник, и выгнал. За беспробудную тупость и принципиальную бесчувственность к материалу.

А Библию (это я опять Игоря Викторовича спрашиваю) Вам перечитывать интересно? В смысле, видите ли Вы за ней некий «мимесис», соотносите со своим опытом, читаете как хорошую, медитативную «литературу», или это все же символический акт единения с безусловным, не нуждающимся в интерпретации и понимании идеалом трансперсонального, безличного опыта, сродни евхаристии? Иными словами — оцениваете ли Вы ее, как оценили, скажем, того же В. Ф. Щемелькова (тоже «текст»)?

Сформулируем вопрос еще проще: Библия — это литература? Коран — это литература? Если (допустим) нет, то что кроме инерции понимания (с современной точки зрения) заставляет нас причислять к литературе трагедии Эсхила или напечатанные отдельной книжечкой тексты песен Высоцкого? Момент индивидуализации творчества, «фигура автора»?.. Тогда, может быть, Библия — это фольклор? А что, наверняка ведь есть и такое мнение среди «научных атеистов»...

А вот, скажем, анонимный текст на уникальном заборе:

Вы! Можете ЭТО закрасить!
Но! Я — не исчезну
от этого!
Вам — ПРИВЕТ от ПУШКИНА!!!

— как его классифицировать с литературной точки зрения? Концептуализм? «Contemporary art»? Фольклор? Граффити? Хулиганство? Шутка? Или придумать (зачем-то, я не знаю зачем) специальное определение именно для этого конкретного сумасшедшего и этого уникального забора? Является ли вообще этот забор литературой? Или литература возникает только в момент отчуждения написанных на нем слов (скажем, когда я сейчас перепечатал содержащуюся на нем надпись, и она напомнила нам «стихотворение»)? А нужно ли такое отчуждение?

Это в-третьих. Вряд ли чтение трагедий Эсхила вызывает в нас то же чувство (вернее, то же качество чувства), которое возникало у зрителей во время представления в античном театре. Когда итальянцы (в XVI, что ли, веке) попытались реконструировать античную трагедию, получилась опера. Сегодня, читая на бумаге текст, для чтения с бумаги не предназначенный (того же Эсхила), мы уподобляемся тому, кто вместо того, чтобы слушать оперу, читает либретто в театральной программке. Имеет ли смысл издание песен Высоцкого в виде «стихотворений»?.. Упаковка в брезент Бруклинского моста? На мой взгляд — нет.

Надпись на заборе наглядно демонстрирует нам важность такого качества «текста», как его аутентичность. Эту надпись нельзя воспринимать адекватно вне полноты ее различных качеств, начиная с почерка, которым она написана, и заканчивая настроением, которое создает синий цвет окрашенной заборной поверхности (строго определенное колебание световой волны раздражает глазной нерв и воздействует через него на мозг, печень и селезенки строго определенным образом).

Возьмем стихотворение В. Ф. Щемелькова. Отпечатанное под копирку на желтеньком дешевом листочке (не в одну редакцию послано), оно сообщает о себе больше, чем отчужденный в формате публикации текст. На листочке — перед нами пролонгированный аффект (как знать, не с советских ли еще времен? судя по упоминаниям «героев соцтруда») человека душевно нездорового, раненого, торопящегося что-то пробормотать, сказать, доказать urbi et orbi, то желчного и язвительного, то растерянного и недоумевающего, знакомого, судя по всему, с психбольницей, использующего накатывающие на него рифмы как последний аргумент в принципиальном, не на жизнь, а на смерть, споре со всем миром о количестве выходных...

Видишь человека — видишь вселенную. А отчужденный текст вызывает у нас подозрения... как у Сергея Костырко — дневник Мини Саксина: не подделка ли? Не глупая ли шутка, не «постмодернизм», не розыгрыш?.. Чужую неприкрытую реальную трагедию (или чужую искренность) мы всегда готовы воспринимать как выражение некой корысти или стёб. Нам подавай прикрытие — в метафорах, в аллюзиях, в строгости формы...

Сама правда нам не нравится — нам нравится, если «понарошку» похоже на «правду» — и только эта похожесть.

В свою очередь художник, высказывающийся не непосредственно, а маскирующий свое признание, свой опыт и свою боль в литературной форме, прибегает тем самым к покровительству «предков» — всех предыдущих художников, в ряд с которыми он становится, когда пишет «по правилам», соблюдая ритуальные формулы литературного высказывания. Взывая к «памяти жанра», он призывает духов. Это было неплохо... первые триста-четыреста лет. Сейчас смысл литературной формы забылся, и она стала самодовлеющей бессмысленной побрякушкой, оттягивающей на себя понятие о «качественности» текста.

На самом деле текст «качественен» ровно настолько, насколько он саморазоблачителен, изобличителен и правдив.

У эстетики, подобно раковой опухоли, возникшей на теле искусства, никогда не было удовлетворительного критерия для отделения «прекрасного» от «безобразного» (классический пример с японской лягушкой). А у критики не было критерия для отделения «хорошей» литературы от «плохой». Критика всегда питалась теми или иными идеологическими программами и пыталась выдать следование этим программам за эстетическую оценку. Например, классицисты оценивали «качество» текста с позиций его соответствия классицистическим нормам, и поэтому любой романтический текст для классицистического эстетика был «плохой»... пока этот эстетик не менял своих убеждений и не переходил в другой лагерь.

Сегодня, как я уже писал в прошлой статье, для оценки текста используется не нормативно-эстетический подход, а качество аутентичности. Например, если политические убеждения критика совпадают с политическими убеждениями писателя, то текст «хороший». Собственно, это лишь вариация на тему «нравится — не нравится», единственно возможного и правильного подхода в оценке искусства. Однако эстетики не могут признаться в таком «профанном» восприятии, им необходимы средства легитимации себя в качестве «необходимой» части искусства (которое, в частности, продается) или в качестве «властной практики» (когда деньги можно брать просто так). Поэтому я ненавижу эстетиков.

Поэтому я хочу уничтожить «литературу». Без нее не будет и никаких эстетиков.

Вослед Леонтьеву, Розанову и прочим «печально заблуждавшимся» я хочу, чтобы жизнь была, а «литературы» не было. Только-то и всего-то.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я