сегодня: 25/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 23/07/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

О неистребимости человечности дискурсом

(теорема)

Игорь Викторович Касаткин (23/07/03)

Мы настолько привыкли к тому, что в большинстве европейских литературных текстов, от детской сказки до Нового завета, от Шекспира до Де Сада и Гийота, от Слова о полку до творений Донцовой и Марининой, описывается обычно какое-нибудь злодейство, преступление, извращение или гнусное предательство, что совсем этого чаще всего не замечаем. Это кажется совершенно естественным, что странно, так как большинство людей, к счастью, живет, все-таки, в некотором отдалении от мест, где ангелоподобные юноши убивают топором старушек, где разрезают женщину поездом пополам или сжигают в каминах толстые пачки денег, или играют в русскую рулетку и так далее. Но, может быть, в этом и заключается главное объяснение.

Правда, есть «легкие» жанры. Комедии, пародии, мелодрамы, в которых над человеком издеваются мягко, по доброму, не доводя его до петли и не отрезая голову, чтобы сравнить потом со сломанным придорожным репейником. Обычно, так как в некоторых специфических случаях комедии, русские особенно, все-таки тоже заканчиваются суицидом или безумием. Но это все же редко, так как классическая комедия представляет из себя, наоборот, веселое описание измывательств над заведомо сумасшедшим, до тех пор, пока в нем, наконец, не проблеснут некие признаки рассудка. Дон Кихот, Записки сумасшедшего, Паяцы, и так далее.

Перенасыщенность дискурсов насилием раньше объясняли просто, хотя и некорректно. Мол, жизнь такая. Сволочная штука. Всюду роковые страсти, и нет защиты от непреодолимых обстоятельств. Это, разумеется, негодное объяснение. Искусство не департамент социальной защиты, и связь его с социальными заморочками часто попросту отметается напрочь, для простоты, чтобы уж совсем исключить риск падения в болото мещанских «представлений». Есть ведь и куда более продвинутые объяснения чего угодно. Психоаналитические, скажем. Комплексы и архетипы, мифология подсознания, матрицы всех уровней. Социальное здесь как бы подменяется: где надо — психиатрическим и биологическим, а где не подменяется, там это какое-то очень древнее, антикварное и сакрализированное социальное. То есть искусство, так получается, только тогда является департаментом социальной защиты, когда участниками социальной жизни являются и такие субъекты, как, скажем, боги, полубоги и тени забытых предков.

Впрочем, мы иногда сами путаем исследование корней явления и утилизацию, так сказать, плодов его. Гуманисты и моралисты, которые под видом толкователей литературных текстов часто господствуют над культурной местностью, ибо у крыльев гуманности часто перья из стали, они ведь ничего не выявляют, а только используют каждое лыко в свою строку. Любое литературное надругательство у них — это вещь для гуманности полезная, и ничто, по их мнению, так не способствует правильному воспитанию юных сердец, как талантливое описание какой-нибудь гнусности. И самое смешное, что гуманисты и моралисты — правы, в общем-то.

Что интересно, так это то, что даже самые принципиальные противники вульгарного истолкования искусства как некоего департамента социальной защиты, всяческие модернисты, формалисты, конструктивисты — они не в силах ничего поделать с человечностью. Искусство и у них, и у Набокова, и у Шкловского, а, может быть, и у Барта с Дерридой, пребывает между двумя полюсами оппозиции «человечность — бесчеловечность». Как будто бы так получается, что, скажем, «человечность» — это некая самостоятельная сущность, никак не привязанная к сущностям социальным. Как будто в воздухе болтается, и при этом эти два полюса оппозиции «человечность — бесчеловечность» находятся в чрезвычайно сложном взаимодействии, разобраться в механике которого почти невозможно. Поэтому-то настолько важной оказывается декларация, прямая или косвенная, автора! Он за человечность, или он типа против?! Если он за, то далее необходимо уже разбираться, а не врет ли?! Если типа против, то то же самое, надо расследовать и, в случае чего, разоблачить. Очень часто, особенно в последнее время, оказывается, что те, кто криком кричит «за», на самом-то деле очень даже против человечности, а те, кто вроде резко против, на поверку-то — куда как «за»! А некоторые вообще путают человечность и права человека. В это трудно поверить, но это так! Только имеет ли это значение?! Я думаю, нет!

Что касается русской классической литературы, то, все же, главное мнение едино (А хороший термин — главное мнение — математический какой-то. Или, главный идеал, главная жертва, предлагаю ввести). Есть особые мнения, но главное мнение в том заключается, что ничего человечнее, ничего более «за», чем русская литература, нет и быть не может! И не на крыльях тьмы и зла парит русский гений над миром, а именно, как и сказал поэт, на крыльях добра и света. Ну, примерно так. И вот, стало быть, поскольку русская литература это ужас, ужас и ужас, то эти ужасы, как бы, я думаю, они на крыльях дня.

Коллекцию ужасов, собранных внутри русской литературы, я бы условно представил в виде двух главных разделов. Классические страшилки и ужастики продвинутые.

Классические — это разнообразные по технике убийства. Самоубийства. Растления малолетних и не очень. Изнасилования физические и чисто психологические. Доведения до самоубийства. Кошмарные привидения и призраки. Чудовищные проигрыши в карты и в рулетку. Все это изображается тщательно, по-настоящему, похоже, и порой медики наших дней удивляются даже, что как это можно было так научно изобразить безумие или агонию?! Это, мол, мистика какая-то. А по-моему, эта правда идет от некоего внутреннего стиля, я бы сказал, стиля ужаса и наслаждения мучениями себя и других. Сплошное садо-мазо! Потребность, как говорится, в спинном холоде имелась у людей, отсюда и внутренний этот, некрофилический стиль. Проигрыш состояния Колей Ростовым в карты Долохову — это разминка начинающего садиста, Льва Николаевича Толстого. Не знаю, читал ли он Де Сада?! Думаю, вряд ли.

Продвинутые ужастики, в основном, принадлежат двум писателям, Гоголю и Чехову. Нос-сепаратист, торговля мертвыми, черный монах, комедия, заканчивающаяся самоубийством. То есть автор уже не стремится к тому, чтобы обязательно было по-настоящему. Гениальная догадка происходит, и Нос отправляется гулять. В наше время, возможно, отправился бы гулять мужской член, в силу тривиальности и бездарности времени. А Нос — это круто. Это действительно стильно. Хотя ясно, конечно, что классификация такая всегда будет несколько искусственной. И сумасшедший, как главный идеал у Достоевского — это не смешнее-ужаснее носа в мундире у Гоголя, но тоже ничего! И все это, как утверждают гуманисты и моралисты — и нос, и идеальный сумасшедший, и так и не признавший внутренне за собой вины убивец бабушек, все это, они утверждают, ничто иное, как крылья гуманности! Почему же они правы, как представляется?

А возьмем, скажем, лермонтовского Фаталиста! Русская рулетка в Фаталисте Лермонтова, с последующим кровавым финалом — блестящий же авангардистский ужастик, пленяющий сам по себе, и без притянутой за уши «философии»! И в чем здесь человечность или бесчеловечность? Вроде как ни в чем, и тогда мы имеем опровержение теоремы о неистребимости человечности дискуром. Что почти так же круто, как доказательство большой теоремы Ферма. Но сразу закрадываются сомнения. Да стали бы изучать в школе что-нибудь нечеловечное?! Вряд ли! И действительно, почему-то, прочитав в очередной раз Фаталиста, я чувствую, что стал опять несколько человечнее, чем был. Прочитал о бессмысленном и зверском убийстве, и стал человечнее. Такое вот доказательство теоремы! Другого у меня нет, но и это мне кажется совершенно достаточным. Да, парадокс получается. Дискурс этот, то есть набор слов в определенном порядке, несмотря на свою нарочитую дискурсионность, отстраненность от проповеди, и, честно говоря, даже аморальность, он меня буквально роднит со всем человечеством. И другие подобные ужастики тоже. Более того, без этих путеводительных (подчеркиваю, по произволу всего моего существа только, и вины авторов в этом нет) текстов, я могу откровенно признаться, я был бы сейчас, скорее всего, гораздо более просто разоблачаем, как какое-то абсолютно изолированное психически чудовище, смотрящее на других людей дико и яростно, подобно тому, как один ад может смотреть в лицо другому аду! Мы еще вернемся к этому парадоксу.

У Чехова, прежде Кафки, и без помпы, без пиара надуманного, совершенно нормального человека запирают в псих-больницу, и тычут там ему в лицо постоянно грязной метлой. И всем понятно, что не зря это, не случайно Чехов мучает беднягу, а во имя человечности.

Толстой подробнейше описывает страшные крики ракового больного, но может и быстро кончить человека, отрезав ему башку, как Хаджи Мурату. Толстой разрезает женщину пополам поездом, убивает и тайком закапывает младенца, крадет у вставшего на светлый путь человека деньги из шапки, чтобы тот повесился, и вместо светлого пути получил-таки свой ад навеки. Лев Николаевич размялся уже, и ради добра и света готов мочить направо-налево!

Все эти бумажные преступления и несчастные случаи производят странный, парадоксальный эффект, подводят к неожиданному выводу. Вывод следующий. «Все ложь, все неправда, все обман, и все зло» — вот что такое жизнь, с одной стороны, но с другой стороны... в человеке есть-таки что-то великое, непошлое, что-то от Бога даже... И слезы так и потекут невольные, видимые или невидимые, из сухих до того, презрительных и даже озлобленных глаз! В общем, фантастика! И получается, что русская «реалистическая» литература — дань фантастической стороне человека, без которой никто бы не выжил в мире настоящего и непрерывного, непреодолимого ужаса «обычной» жизни. Потому что наша фантазия как раз не способна сконструировать эту пресловутую реальность, в которой, в большинстве случаев (к счастью, конечно) нет ни отрезанных голов, ни русских рулеток, ни гуляющих по Невскому носов, но в которой нет и ничего такого (к несчастью), на что сгодилось бы это несомненное «величие простых сердец», это что-то от Бога в человеке. Любовь — и вообще, и в частности — ведь вещь тоже фантастическая, и ни во что реальное, по большому счету, не претворяемая. И никогда вы не отличите ребенка, зачатого по любви, от зачатого в результате изнасилования! Любовь — страшная сила, и она совершает бездну работы, сворачивает горы и перетаскивает с места на места горы тяжкого груза, но всю эту работу могла бы совершить и не любовь. А главную свою работу, работу по реализации себя, любовь выполнить не может, потому что не находит достаточного сопротивления точки опоры. В реальности.

Остается искусство. Порядок слов, нот или цветов. Любовь ищет и находит в нем себя, и ничего больше! Не верите? Взгляните на своих матерей и бабушек, с замиранием сердца неотрывно следящих за перипетиями очередного мыла. Мы все прекрасно знаем, как переполнены их сердца беззаветной любовью к нам, к реально существующим людям, и на какие (да на любые) жертвы готовы пойти они, эти женщины, ради нас, грешных. Но вот тратят-таки время на это ужасное мыло. Почему?

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я