сегодня: 17/10/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 25/06/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Знаешь, всё ещё будет...

Лев Пирогов (25/06/03)

У тех, кому сейчас от шестидесяти до двадцати пяти, не должен вызывать сомнений тот очевидный факт, что ХХ век как культурное событие состоялся в шестидесятые годы. Всё, что мы сегодня видим вокруг себя, было изобретено, впервые применено или приобрело значение именно тогда. Кроме, может быть, колеса.
Вероятно, в силу этой «знаковости» шестидесятых каждое последующее десятилетие кажется нам все менее и менее символически определенным. Возьмём моду. Дутые куртки, крупные узлы на галстуках и обтягивающие трико приходят и уходят, а джинсы с водолазками остались уже навечно. Модной литературе некуда развиваться после «нового романа» и драмы абсурда, модная музыка навсегда погрязла в регги и биг-бите, а модное искусство прочно остановилось на концептуализме и хэппенинге. Нового больше нет, меняются лишь названия и оттенки. Даже постмодернизм был изобретен в шестидесятые.
Ощущение того, «что лучше уже не будет», что раньше и наркотики были вкуснее, и Пазолини пазолинистее, принципиально отличается от традиционалистских вздохов по Золотому веку. Традиционалисту в принципе неприятна любая новация, как бы полезна или эффектна она ни была, но поскольку о содержании Золотого века кроме выдумок про атлантов ему сказать нечего, его критика модернизма как интенции к новизне повисает в воздухе – не с чем сравнивать. Ностальгирующий же «шестидесятник» сравнивает нынешнее состояние культурного развития с его еще всем памятной (хотя, конечно, мифологизированной и, вероятно, преувеличенной) кульминацией, а значит, его пессимистичным выводам приходится верить: такого эмоционального прорыва, как в шестидесятые, больше не было.
Дело тут не столько в реальном положении вещей, сколько в нашем о них представлении. Помнится, в шестидесятые годы в СССР выходил массовым тиражом толстенный иллюстрированный ежегодник по проблемам астрофизики; сегодня представить себе такое невозможно не только потому, что «караул устал» и публика больше не встречает космонавтов с цветами, но и потому, что сама наука страдает информационным перепроизводством, она перегружена в лучшем случае взаимоисключающими, а в худшем – игнорирующими друг друга концепциями, сторонники которых знать друг друга не желают, а, стало быть, и никакой чреватой инвестициями «картины мира» обществу не несут. История современности как целеполагающий проект закончилась.
Вместе с историей закончилась, в частности, и литература, хотя благодаря «Железному занавесу» мы долгое время об этом не подозревали. «Железный занавес» скупо дозировал и надолго растягивал нам удовольствие от концентрированного modernity: ярчайший пример этого – «возвращенная литература», под знаком которой прошло целое десятилетие на рубеже восьмидесятых-девяностых, и которой мы обязаны тем, что в это переломное для страны и переполненное страстями время у нас не появилось литературы современной, адекватно описывающей происходящее.
Под «возвращенной литературой» приходится понимать не только Набокова с Джойсом или, там, Шмелева с Орвеллом, но и Фрейда с Лаканом, и Якобсона с Дерридой, и кого угодно с чем угодно – вместе с «корпусом текстов» на нас обрушился вал их интерпретации, думать было не надо – надо было «осваивать». К чему всё это нас привело, исчерпывающе объясняет Кирилл Куталов в своей статье «Литература после кризиса новизны»: читателя затошнило от литературы. Не от чтения, а именно от «литературы», то есть чтения с бирками, чтения, привязанного к традиции, расставленного по полочкам.
Читать стали не меньше – издавать больше стали. И в литературе (если понимать под таковой персональные взаимодействия авторов и читателей) также наступил «кризис перепроизводства». На фоне этого кризиса всё новое, с рождения подверженное ценностной инфляции, обязательно выглядит убогим и незначительным в сравнении со всем старым, возникшим еще до «перепроизводства» и до начала инфляционного процесса. Если система вступает в «стадию насыщения», никакими инвестициями – интеллектуальными, финансовыми, информационными – вывести ее из кризиса нельзя: что ни добавляй на весы – сделаешь только хуже. Поэтому бесполезны потуги критиков основать новое «направление», обнаружить новую «тенденцию» и открывать «имена»: кризис перепроизводства этим только усугубляется.
Еще смешнее выглядит тот критик, который искренне пытается не замечать литературного кризиса: надо, мол, читать как следует, вот и литература расцветёт, «хорошего автора делает хороший читатель». Когда пельменная закрывается – она закрывается, и никакая убежденность в том, что ты, пропив здесь кучу денег, имеешь право возмущаться, задерживать начало уборки и считать себя пупом нации, этому не поможет.
Впрочем, горбатого могила исправит, а нам с вами предлагаю простейший тест. Сравните нынешнее десятилетие с прошедшим, 2003-й год с 1993-м. В девяносто третьем у нас уже были: фон Триер, группа Prodigy, унисекс, курицыновский «постмодернизм», первый Пелевин и первый Тарантино. Всё это казалось нам свежим и своеобразным, всё это создавало ощущение стиля. А что мы видим сегодня? Три года прошло, а воз и ныне там – в девяностых.
А ведь и стилевое своеобразие девяностых с их «постмодернизмом» и «клубной культурой» нам лишь почудилось. Наши бурные девяностые питались инерцией готовности к модерну, накопленной Железным занавесом. Фон Триер ничем не отличался от неизвестного нам арт-хауса семидесятых (светившего отраженным светом авангарда шестидесятых), техно-музыка, экстенсивно паразитировавшая на шестидесятнических идеях даба и фанка, окончательно устаканились еще к середине восьмидесятых. Европейцу десять лет назад было так же скучно, как нам сейчас. Наконец и мы наконец оказались там, где он пребывает уже давно – в застое, или «постмодернизме».
Постмодернизм был для нас еще одной забавной новацией в ряду прочих диковинок, пышно возросших на руинах Железного занавеса. Под видом «постмодернизма» мы весело усвоили французский извод социальной критической теории (Фуко, Лиотар, Бурдье) и способ «философствования с языком», согласно которому Потебня породил Сорокина. Однако мы не прониклись главным – самим пафосом постмодернизма: ощущением того, что «всё уже было» – не в том смысле, что «все слова сказаны», а именно в том, что больше всего не будет. Ни Пушкина, ни Маркса, ни «Битлз» – ничего из того, что принято называть словом «всё».
Утверждение о конце «проекта modernity» казалось нам умозрительным и голословным: ничто не ново под луной – ну и подумаешь... А между тем, это было важнейшее открытие, осознать которое нам помешала наша невовлеченность в культуру Запада. «Русский постмодернизм» это никакие не Пригов с Сорокиным, и не «игровая культура»: «русский постмодернизм» только начинается – беспощадный, неигровой и бессмысленный.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я