сегодня: 24/02/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 13/06/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Опера «Бедро»

Юлия Кисина (13/06/03)

Юлия Кисина живёт в Берлине, до этого она жила в Москве. Везде, где бы Юлия Кисина ни жила, она творит свою жизнь точно так же, как творит свои лёгкие, воздушные тексты. Вообще, значение женщин для мета-школы ещё неизучено и, как следует, не описано. Между тем, именно женщины являются теми самыми «фигурами интуиции», которые взрослые мужики всю жизнь пытаются понять - и в стихах, и в прозе. Ну-ну.

Акино, написавший либретто оперы «Бедро», покончил собой около трех часов дня в туалете для мальчиков начальной школы Титусвилля, одного из захрюканных городков штата Пенсильвания. Он впервые выкурил каирскую сигарету без фильтра марки «Финас», хотя в школьных коридорах курить категорически запрещено. После этого он осторожно постучал в класс к ничего не подозревающим ученикам и расстрелял всех из автоматического ружья непрерывной нитью выстрелов, так, что ни один из малышей не остался мучиться в этой жизни. Акино спас также и учительницу, миссис Берлау от тоскливого одиночества и от беспокойных ночей, проводимых ею за проверками заданий, прерывавшимися просмотрами жесткого видеопорно.

В тот день, когда Акино ворвался в класс, миссис Берлау впервые надела красное платье. Она и не подозревала, что красный – любимый цвет тридцатилетнего писателя из Нью Йорка, Акино.

Шел урок географии и учительница, мисс Берлау приземлилась головой на острие глобуса. Земная ось прорезала ей череп и вышла в районе Курильских островов.

После несложной, но требующей нервов процедуры расстрела незнакомцев, Акино наложил на себя руки. Пробежав плохо освещенный коридор, он собрал последнюю волю и совершил харакири в вышеупомянутом туалете для мальчиков, отложив автоматическое ружье, и вынув из рюкзака короткий самурайский меч, купленный им у знаменитого Нью-Йоркского коллекционера восточной азиатики.

Такого рода прощальный ритуал японский писатель задумал уже давно. Расстрел хоть и чужеродных, но невинностей не совсем соответствовал его моральным предписаниям.

Покончить с собой Акино решил после того как в одном из бродвейских театров с шумом провалилась премьера оперы «Бедро». И произошло это по вине зеленых.

Покинув родную Японию, за пределами которой добро и зло представляли бесконечное бинго возможностей, Акино предался приключениям.

Всю жизнь он был амбивалентным и неоднозначным и в его душе плохо улаживались живущие там добро и зло, но все-таки это были вечные темы!

На родине его карьера не удавалась и приглашение на Бродвей было первым самым значительным событием его жизни. Вторым событием стала катастрофа в Титусвилле.

Акино родился в конце шестидесятых на окраине Киото в бедном японском доме. Мать его давала уроки китайского языка. Его родители развелись рано и после их развода молодой Акино никогда не встречал своего отца. Закончив школу, Акино учился литературе в столичном университете. В Токио он жил на присылаемые матерью деньги. Несмотря на то, что первые годы учебы Акино был настроен националистически и брал уроки боевых искусств в небольшом кружке японских фашистов, он увлекся французской литературой. Позднее на него повлияла европейская музыка. Не услышав в звоне самурайских мечей волшебных переливов скрипки Тосканини, Акино совершил первое путешествие по Европе.

В 1995 году будущий мятежник недоуменно ходит между раскачивающихся в пивном экстазе крестьян, плотно заселяющих Баварию и во время первого окончательного опьянения решает стать писателем. Тут же, на пивном празднике, он впервые видит людей с черным цветом кожи.

Его пугали все, кто выглядел не по-азиатски. Он путал людей и беспомощно лопотал по-английски. Все для него были почти на одно лицо. Вначале он различал только белых и черных. Потом среди белых он выделил брюнетов и выучился разделять их по росту, форме лица и т.д.

Оставаясь некоторое время в Европе, Акино пишет свои знаменитые «Терции», из-под его пера выходят романы «Позор», «Кто убъет зеленое пальто?», «Брюнеты против блондинов» и «В рамках дозволенного».

 

 

Акино удивляет взаимная скрытая ненависть всех ко всем. Он устает обороняться. Акино чувствует, что его воспринимают экзотом, и это сводит его с ума. Он смотрит на свое отражение в стеклах метро. Невольно сравнивает себя с большими белыми людьми и преимущество сравнения всегда удается в пользу последних. Через несколько лет, раздраженный недоброжелательностью европейцев, Акино уезжает в Америку. После одного из посещений Карнеги-Холла, молодой писатель решает остаться в Нью-Йорке.

Отрастив длинные волосы, Акино месяцами слонялся по городу в поисках собственного чуда. Свои знаменитые пьесы «Черное», «Без индейца», романы «Внутренности мормона» и «Ненавижу» он пишет везде: в метро, в кафе, на работе консъержем. Меломан и авантюрист, он сильно бедствует, перебиваясь в жалкой бруклинской квартире. В 1997 году Акино женится на безработной певице-итальянке, презиравшей Америку.

С молодой особой он познакомился у дома 167 East 69 St. после какого-то вернисажа. Через два месяца после свадьбы, Эмилия покидает сверхнервного молодого человека, чтобы вернуться в Палермо.

Акино возвращается в Токио. В эти годы он много голодал, пил и писал многочисленные либретто. Однажды Акино получает письмо от продюссера Эли Гринберга с предложением попробовать пропихнуть одно из его либретто в небольшом театре на Бродвее.

Поздним вечером Акино вышел на улицу, послонялся в районе Харуми и напился в кабаке так, что на следующее утро не помнил своего имени. Зло, добро и секс – вот три вечные темы! В этот вечер он написал известное стихотворение «Убийство гнева» (2 Том Собрания сочинений).

На последние деньги Акино прилетает в Нью-Йорк и получает небольшой аванс за будущую постановку. Он ходит по Манхеттену, слепой и бледный от счастья и в книжном магазине Странд случайно знакомится с коллекционером азиатского оружия мистером Левиным. Акино поселяется в Манхеттене в доме у одинокого Левина и в просторной библиотеке обучает его приемам самурайского боя. Акино не покидают фантазии о будущей постановке. Через неделю оказывается, что музыку к либретто согласился писать не кто иной, как живущий тут же неподалеку в Бруклине, Филип Гласс. После единственной встречи с либреттистом великий композитор отказывается с ним работать. Музыку пишет некто Азимов.

Во время работы над оперой мечтательный Акино знакомится с немецкой певицей Гертруд Утцлов и немедленно делает ей предложение. И хотя его раздражает ее пристрастие к психоанализу, Акино влюбляется по уши. После провала премъеры Гертруд покидает его с ирландским драматургом, у которого почти незамеченной идет пьеса в соседнем театре.

Либретто оперы «Бедро»

В первой сцене мясник Дженуарио разговаривает со своими учениками. Что –то в роде тайной вечери. Мягкий свет. Редуцированные декорации. Он показывает указкой на схему разделки коровъей туши, которая не хило напоминает географическую карту и служит задником предстоящей сцены. В углах сцены много строительного мусора. Там, где у коровы растет, бедро кто-то из хулиганчиков – подмастерьев вывел слово «Афганистан».

- Вот так отрезаю бедро! – поет тучный Дженнуарио.

В этот момент на сцену выпрыгивают изящные вертлявые «женщины-сосиски» и поют рекламную песенку мясного концерна «Зюльц» - спонсоров оперы. Дженнуарио шутливо сгоняет наглых сосисок со сцены, грозясь отправить их по низким ценам на съеденье в студенческую столовую.

- Но не в теории сила! – поет Дженнуарио и точит нож. Ученики тоже точат ножи. Начинается танец с саблями под знаменитую музыку Хачатуряна.

В примечаниях к либретто Акино настаивает на том, что в постмодернистских операх допустимы любые цитаты, в том числе и танец с саблями.

 

 

Занавес-схема раздвигается и нас погружают в новую сцену. По свисающим с крюков гротескно-большим тушам, которые равномерно раскачиваются под зловещее крещендо, мы догадываемся, что оказались на бойне. Из-за левой кулисы выглядывают головы коров. Сцена исполнена истинного драматизма. Мычание раздается не только из оркестровой ямы, но и по всему залу. Тут представленны все муки ада. Трагический хор коров взывает к освобождению от мук. Очевидная пародия на христианский ад не отпускает зрительские впечатления. Ученики мясника, одетые в белые халаты с красно-черными знаками пламени на нарукавниках, отсылающими к фашистской униформе, выкатывают портативные гильотины. Коровы (хор) продолжают экзистенциальную песню. Когда коровы замолкают и кладут головы в гильотины, появляется Дженнуарио и объявляет ученикам, что сейчас на бойне будет экскурсия для школьников и что школьники озакомятся с новейшими и модернизированными способами закалывания скота.

- Дигита-а-альная гильотина-а-а-а-а-а! – подхватывают ученики и вынимают из карманов компьютерные мышки. Они поднимают их высоко над головами, так, чтобы зрителю было видно, что у каждого из них есть такая мышка.

Появляются школьники. Соло школьной учительницы вливается в Бас Дженнуарио. Они поют знаменитую арию «Цифровая весна».

Из толпы учеников выходит мальчик, смело заявляющий, что он вегетарианец. От него отступают все и водворяется молчание.

- И вся моя семья – вегетарианцы! – восклицает мальчик.

Он отходит на край сцены и, обращаясь в зал, поет пронзительную песню: «Мне жалко животных», в конце которой раздается лязганье гильотин и коровьи головы летят на авансцену.

По задумке либреттиста, для этой сцены должны были исползоватья настоящие коровьи головы и, для сильнейшего воздействия на сочувствующую публику, некоторые из них должны лететь в зал, но это не было приведено в исполнение, благодаря вмешательству театральных пожарников, которые и есть высшая культурная цензура. Пожарники настояли на том психологическом аргументе, что в зале может начаться паника и в зрительской истерии меломаны могут поджечь зал, к тому же, головы животных могут застрять в проходах и затруднить эвакуацию в случае воздушного налета.

В результате именно эту сцену признали кощунственной, а пъесу в целом – неактуальной.

Следующий эпизод несколько мюзикхольный. Из туш, висящих на крюках, раздаются стоны, и они медленно раскрываются как алые розы. В них сидят, подобно дюймовочкам, девушки из хора.

- Мы души коров... – поют они. - Ад был на земле, а небо – свободно, в прекрасном раю нет злых и голодных!

Они пляшут что-то в роде канкана и уносятся на невидимых нитях к потолку.

 

 

Появляются родители мальчика.

- Мы вегетарианцы, – поют они, – и это прекрасно!

Их песня насыщенна наиразличнейшими аргументами в пользу вегетарианства. С ними в музыкальную перепалку вступают учительница и мясник Дженнуарио, аргументируя в свою очередь тем, что человек, как и тигр и волк – хищник, и что это абсолютно неестественно - не есть мяса: «Тогда пожалейте и морковь и салат, им больно, они под зубами кричат!»

Отец мальчика вынимает из ножен меч и вызывает Дженнуарио на бой.

Их внимание отвлекает внезапно появившийся шут в костюме волка. Он сбрасывает шкуру волка – под ней шкура овцы, шкуру овцы – под ней шкура волка. Каждый раз хор* (ученики мясника и школьники реагируют восклицаниями «волк», «овца!», «волк!», «овца!» ) Когда он сбрасывает последнюю шкуру – под ней оказывается голый человек.

- Но это всего лишь человек! - хохочет Дженнуарио и пинками выгоняет шута со сцены.

Отец мальчика напоминает мяснику Дженнуарио, что вызвал его на бой. Мать мальчика замечает, что это бесполезное дон-кихотство – драться с мясниками. Учительница, которая уже буквально спелась с мясником Дженнуарио, поет, что он, Дженнуарио, не должен забывать о своей чести. Женские голоса сплетаются, улетая в черную глубину зала.

Наконец мужчины вступают в схватку и мясник закалывает папу мальчика со словами:

«Умри, Тартюф и вегетаръянец, под рукою лучшего из мясников !!!!»

Хор удаляется. Удаляется также мясник с учительницей, закуривая «Голуас». На опустевшей сцене остаются лишь мальчик и его мама, поющая над тупом отца песню скорби.

Мальчик утешает ее. Говоря, что пока труп еще не остыл, надо отнести часть тела (в данном случае бедро отца) к генетику и они сделают им клон умершего. Мать соглашается, и они отпиливают отцу бедро, ориентируясь на карту разделки туш.

В этом месте обычно пауза и зрители выходят в антракт, чтобы насладится прохладительными напитками.

Когда отдохнувшая публика возвращается в зал, декорация меняется на лабораторию алхимика и звездочета. Старик в длинной одежде листает старинную книгу и поет о том, что в будущем не будет забот со здоровьем.

Появляюся мама с мальчиком. Они волочат «бедро» отца.

- Здравствуйте, генетик, мы принесли вам бедро. Создайте нам клон отца и мужа, по которому мы так скорбим.

- Нет проблем! – поет генетик. Эта операция будет длиться недолго. И я недорого возьму и улучшу его боевые качества!

Они раздевают ногу, отбрасывают ботинок и кладут ее в железный ящик. Генетик произностит заклинание, и крышка ящика откидывается. Выходит отец с розой в петлице. Он обнимает жену и сына и поет арию о втором рождении.

Отец оплачивает счет за «Второе рождение», и все присутствующие, генетик и счастливое семейство, решают пойти на бойню и все-таки свети с мясником счеты.

Сцена следующая. Знакомые декорации бойни. Между тушами стоит учительница в красных одеждах невесты и гордый Дженнуарио. Сосиски рождаются из огромных гамбургеров, висящих над сценой, как венеры из раковин.

- Горько!- кричат ученики и поднимают бокалы с красным вином, что у зрителей несомненно вызываент ассоциации с фильмами о вампирах.

В разгаре свадьбы появляется семейство мальчика с генетиком. Ученики расступаются. Девушки-сосиски от страха закрываются в своих гамбургерах как моллюски.

- Я еще не свел с тобой счеты! – грозно говорит отец мяснику Дженнуарио.

Ошеломленный Дженнуарио, дрожа всем телом, поет о том, что пришел настоящий зомби, чтобы расстроить его свадьбу.

- Я не зомби, а клон, – поет отец мальчика, - ты наверное не видел третью часть фильма «Aliens»

Повторяется почти та же сцена, что перед боем. Женщины взволнованно подпевают мужчинам и учительница-невеста вселяет мужество в мясника Дженнуарио.

Сцена дуэли. Дженнуарио падает замертво. Хор учеников поет скорбную песню. Учительница-невеста рыдает над трупом.

На середину сцены на гигантском живом сперматозоиде как на коне выезжает старик-генетик. Он успокаивает учительницу и при условии, что она станет вегетарианкой, берется создать клона Дженнуарио.

- Но я улучшу его ! - Поет генетик. - Он не будет больше таким кровожа-а-а-а-адным!

Он кладет труп мясника в специальный никелированный ящик и поет песенку о молекулах. Рожденный заново Дженнуарио встает из ящика и не понимает, где он оказался.

Хор бодро объясняет ему случившееся.

Счастливая учительница-невеста обнимает клон своего жениха.

Тут появляются школьники с газетами в руках. Они поют о том, что теперь наука дошла до того, что больше не надо убивать коров. Котлеты будут выращиваться прямо в генетических лабораториях! И шнитцели и бифштексы и рагу-у! Из лаборатории – прямо на сто-о-о-л!

Ученики мясника растерянно поют, что они потеряли работу и задаются вопросом о том, чему же они так долго учились. (размытое легато)

- Вы научились добру и зл-у-у! – поет Генетик. - Теперь вы все станете моими учениками!

- Он обводит всех волшебной палочкой и ученики мясника заменяют свои шапочки на волшебные колпаки учеников генетика. Все ликуют.

Занавес

 

 

Сценарий был испорчен лишь тем, что в конце выходила корова и говорила, что теперь она утратила квалификацию, но режиссер выбросил эту сценку из текста.

Итак, почему же пьеса, точнее, опера - провалилась? И почему Акино решил покончить с собой?

Причиной провала оказался протест зеленых. Глупо истолковав анонс, они оцепили театр, приведя на Бродвей стадо коров, и уважаемая публика не смогла пройти на места. Зеленые подкупили всех театральных критиков, и в прессе опера была названна «жестокой», «мракобесной», «средневековой». Даже в «Нью-Йоркере» появились злобные карикатуры на «экзотического» японского «гения»

Вот что писала одна из газет:

История претенциозна, наивна, мрачна и кровожадна. Ненужная патетика и эпика здесь совершенно излишни. Эклектически смешивая различные жанры, японский автор либретто, Акино, спекулирует на актуальных темах, заигрывая с постпротестантской публикой. Не зная американского контекста, синтоист и самурайский симпатизант, Акино старается втюхать нам свой псевдоэкзотический товар, но у него ничего не выходит. Фигуры схематичны и представляются скорее гротесками, чем живыми людьми. Здесь проглядываются сильные антиамериканские мотивы. Мы входим в область карикатурно-символического. Вегетарианцы, представленные в опере – пародийны и смехотворны, что абсолютно недопустимо, особенно для показа молодой публике. В целом, опера оторвана от жизни.

Прогрессивная фигура Генетика представляется здесь чем-то в роде средневекового алхимика, а «волшебные превращения» буквально «слизаны» с известных голливудских сайнс фишкн. В этой опере нет ничего, чтобы могло тронуть сердца тех, кто еще не вошел в область вегетариоза.

Конечно, после такой разгромной статьи и многих других, Акино впал в тяжелую депрессию. Он не желал появлятся на глаза продюссеру, и хотя режиссер пытался его успокоить, Акино истерично грозился утопить режиссера в писсуаре в случае новой попытки привести его в нормальное состояние.

По словам одного из немногих театральных критиков, проскользнувших на премьеру «Бедра», опера была гениальна

- Я до сих пор не видел ничего подобного. Все: от музыки, постановки и декораций зашкаливало грандиозной инновативной силой. Опера была комична и эмоциональна, и немногих зрителей многократно прошибала слеза.

Франкфурт 2001

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я