сегодня: 18/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 10/06/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Упразднение

Сергей Малашенок (10/06/03)


Escher

Однажды, очень давно, то есть в детстве, Стрелков увидел по телевизору высадку американских космонавтов на Луну. До этой высадки его деревенская Луна была нереально прекрасна и фантастически недостижима, она была воображением, что бы ни говорил на уроках физики тупарик учитель. Но вот какой-то урод оставил на девственной поверхности может быть единственной нетронутой красавицы в округе идиотский отпечаток своего козлиного башмака. Прощай, Луна! Стрелкову стало обидно, и захотелось теоретически замочить этого американского ***, испоганившего не какую-то там клумбу вокруг памятника Алексею Максимовичу Горькому, а Луну!

Потом Стрелкову пришла в голову мысль, что и Землю люди зря топчут, гадят ее красоту. Люди мало ему нравились, и потому ничем не могли отвлечь от вечной какой-то тоски, грусти какой-то, а книги могли. Он любил больше всего читать про животных, или о путешествиях, когда одно за другим шли описания разных замечательных мест, опасных, безлюдных, непроходимых. Деревенские парни и девки презирали Стрелкова за его эту тоску. Парней он побаивался, а девок стеснялся. Жил он с матерью, без отца, и очень не любил, когда к матери приходили в гости подруги, или еще кто. Эти приходящие казались назойливыми дураками и дурами все. Да и вообще, Стрелков считал, по правде сказать, всех односельчан дураками и уродами. Книжек они не читали. Выражались грубо, как-то слишком практически рассуждали обо всем, и это казалось отталкивающе противным. В книгах люди были немного посноснее, они не пахли, не сморкались на землю, не напивались как свиньи, и не испражнялись где попало, но, тоже непонятно было, а зачем и они, книжные люди, нужны на земле, которая и без них была бы хороша, и даже лучше. Взрослея, Стрелков только укреплялся в этой своей любимой мысли, что, мол, красота, настоящая красота, может существовать только там, где нет и не может быть следов человека, который в представлении Стрелкова был воплощением уродства, поганящего тело земли. Причем, это касалось не только живых людей, но даже их изображений, всяких там аполлонов, венер, александров матросовых, и даже он осмеливался думать, что и изображений Христа, или Божьей Матери, не говоря уже о всяких святых. Нет, Стрелков уважал Иисуса Христа, Божью матерь и всех святых, но ему казалась жульничеством их схожесть обликом с простыми людьми. Ведь если Бог создал человека по своему образу и подобию, то не может быть, чтобы захватившие Землю ублюдки были людьми.

Однажды Стрелков прочел рассказ Кафки, в котором молодой человек превращается в насекомое. Это ему очень понравилось. Если бы все люди превратились в тараканов, мух, гусениц, вонючих медведей, или крыс с лысыми хвостами, то это бы было вполне хорошо, хотя, конечно, одних растений было бы вполне достаточно.

К восьмому классу Стрелков уже совсем сжился с идеей об Упразднении человечества. Это была его тайна и мечта - найти единомышленников по Упразднению. Именно по упразднению, а не по уничтожению, здесь была принципиальная разница. Упразднение ведь не ведет автоматически ко всем этим лагерям смерти, гулагам, газовым камерам, геноцидам и холокостам. Было бы даже величайшей трагической ошибкой сравнивать стрелковское Упразднение со всеми этими грязными ужасами, творимыми одними уродами во имя других уродов.

Гитлер, Сталин, Пол Пот, Тамерлан, вожди Ацтеков уничтожали людей в огромном количестве, но только не во имя Красоты. Потому что Красота – это когда никого нет, совсем никого, и уж тем более отсутствуют эти отвратительные сверхчеловеки, решившие, что только они должны населять прекрасную планету. Сверхчеловеки, с точки зрения Стрелкова, были гораздо хуже просто людей, так как все их сверхчеловечество заключалось в преувеличении того уродства, каковое свойственно просто человекам. Сверхчеловеки подлежали упразднению в самую первую очередь.

Стрелков почти не мог слушать радио или смотреть телевизор. Там только и слышалось: Человеческий разум! О! О! Одни ли мы во вселенной?! О! О! Поиск братьев по разуму продолжается! О! О! Стрелков ненавидел всех этих астрономов, уфологов, космонавтов, астронавтов, и даже акванавтов!

Спид, новые смертельные болезни или эвтаназии вдохновляли Стрелкова, как и деятельность различных тоталитарных сект, проповедующих массовые самоубийства. А лихорадка Эбола была просто-таки его идеей фикс. Стрелков одобрял гомосексуализм и все, что ведет к сокращению человеческого количества. А Чернобыль стал для него чем-то вроде генеральной репетиции Большого Упразднения. После Чернобыля даже эти кошмарно плодовитые китайцы и другие азиаты уже не доводили Стрелкова до крайнего отчаяния.

Иногда Стрелков, сделавшийся после окончания восьмилетки механизатором в одном небольшом совхозе недалеко от райцентра, устраивал себе праздник для разнообразия своей тоскливой жизни, и, поскольку каждый со временем узнает, что кроме книг от тоски хорошо также лечит и водка, то, наверное, Стрелкова довольно скоро ожидала судьба всех нормальных механизаторов – скромное безумие алкоголизма. Но пока что он только изредка устраивал себе такие празднички, как бы отмечая какое-нибудь очередное упразднение. Авиакатастрофу, землетрясение или кораблекрушение с большим количеством жертв.

В райцентре, в кафе «Встреча», Стрелков всегда заказывал себе килограмм мороженого крем-брюле и бутылку рислинга или лимонада, по настроению. Он праздновал, но праздники его всегда были с оттенком грусти, и даже тоски, однако Стрелков успокаивал себя тем, что, во-первых, он не простой человек, а, во-вторых, он где-то читал, что в любом празднике должна быть и есть изрядная доля тоски и грусти.

Как-то во время такого «праздника» за соседним столиком устроились несколько приезжих девчонок и парней. Парни были здоровые и бородатые. Рокеры, догадался Стрелков. Ребята с удивлением стали наблюдать, как Стрелков давится мороженым, да и рислингом тоже. «На спор, что ли?» – спросил один. И опьяневшему Стрелкову почему-то очень, вдруг, неудержимо захотелось рассказать им все, и про Красоту, и про Упразднение, и про уродов. И он рассказал. А ребята обиделись почему-то. Они вывели Стрелкова на улицу и несильно накостыляли, а потом расселись по своим квазихарлеям и укатили в неизвестном направлении. Но одна деваха, не слишком-то красивая вообще-то, осталась, вместе со своим мотоциклом. «Я у них непарная – объяснила деваха – мне одной ехать не в кайф, поедешь со мной». Это она ему объяснила так, что как будто бы выбора у Стрелкова не было. «Мне не работу надо» - отговаривался Стрелков. «Успеешь на свою работу, сегодня же только пятница, а в понедельник я тебя в целости и сохранности доставлю на твою свиноферму, блин! Нравится мне твоя теория! Козлы они все! Впрочем, ты не обижайся на Евгентия, что он тебе глаз подбил. Это не со зла, а просто его жена бросила и детей забрала. Слишком много мотоцикла, слишком мало денег и супружеского долга, понял?! А Евгентий что говорит? Правильно, что дура она, потому что он ее красотой любовался, как никто, а теперь пусть, говорит, кто другой найдется, что позарится на такого крокодила в противогазе, да еще с двумя детьми!». «Жаль!» – искренне сказал Стрелков. «Да чего жалеть-то, дурень! Вернется, никуда не денется, потому что он ее любит! Понял?!». «А она его?». «Да какая разница!». И они покатили со Стрелковым на заднем сиденье. «Они вдоль реки почесали – объясняла деваха-рокерша – мы их в раз догоним!». Километров через тридцать она съехала в кусты у реки и остановилась. «Слушай, - сказала она – давай ***, в виде исключения, а то я чо-то газ с тормозом путаю». Стрелков хотел ей объяснить, что по принципиальным соображениям и так далее… но сочная рокерша уже разделась вся, и быстро раздела довольно худосочного телом Стрелкова. «Все вы, ученые такие, прозрачненькие, люблю». И тут же оседлала «ученого». Раза три подряд. И каждый раз Стрелков как будто засыпал сладко-сладко, как от какой-такой специальной таблетки, а потом вдруг просыпался резко, вскрикивая от неожиданности. «Молодец!» – похвалила рокерша, и сунула Стрелкову сигарету в зубы. «Я не курю!» – попытался отнекнуться Стрелков. «Так ты и не кури! Это ж косяк! Щас весело поедем, не будем путать газ с тормозом!». «А не боишься без презика?» – круто спросил Стрелков, изображая завзятого ***. «Неа, - ответила рокерша – не должно бы, а спида у таких ботаников, как ты, с механизаторским уклоном, не бывает!» Стрелков хотел обидеться, что у него не может быть спида, но не стал. Они поехали дальше. Они ехали-ехали, и все никак не могли догнать свою группу, хотя следы были. Только спросить было не у кого. Они проехали пять или шесть больших деревень , и все они были пустые. Дома были ухожены, или не очень, на окнах висели чистенькие занавесочки, воротца, плетни, постройки, все было еще ничего. Но людей не было. «Да что у вас тут, Чернобыль что ли!» – уже с каким-то придыханием спросила рокерша, и от страха видимо призналась, что ее зовут Танька. «Да не Чернобыль, а поразъехались все кто-куда. Работы нет. Земля казенная. Даже водки купить негде». «Даа. Тоска!» – сказала Танька. «А по мне, так самое то, уродов меньше». «Знаем, слышали, – сказала Танька – спецместа для вип-персон типа Бога!». «Да!» – сказал Стрелков.

К вечеру жар спал, надвинулись неприятные тучи, и, наконец, хлынул ливень. Танька гнала свой Восход, планируя в ближайшей следующей пустой деревеньке найти укрытие. Когда уже совсем стемнело, промокшие насквозь, въехали в такую, только вдруг в одном домишке вроде как свет из окон узрели. Завернули к нему. Стрелков по опыту знал, и так бывает, остаются в брошенном селе две-три бабульки, перебиваются кое-как.

Постучали для приличия, толкнули незапертую дверь. В тесной и кисло пахнувшей горенке за столом с самогоном сидела старуха и два здоровых, как-то насторожившихся мужика, похожие на лицо, видимо, братья. Стрелкову сразу не понравились и эта старуха, и эти мужики в ватниках. «А, гости дорогие, – сказал один, что помоложе, – да еще спорсменты! Милости просим!» И неожиданно страшно ударил Стрелкова в лицо. Танька и закричать не успела, как ей заткнули рот, тоже оглушив зверским ударом по голове. «На мотоцикле проедем, сколько бензину хватит, к лесопоселку, а там узкоколейка, лес возят, проскочим, – слышал, лежа под столом, Стрелков, как сквозь подушку, разговор братьев. – хорошо, ливьмя льет, следов меньше, а ты, мать, прибери потом, да грех замоли!». «Приберуу…Замолюю…» - словно не в себе, бормотала старуха. Потом по скрипу старой железной кровати Стрелков слышал, как насиловали Таньку. Насиловали долго, смачно, беспрерывно, по очереди и вместе, все никак не насыщаясь. Наконец, устали. Танька лежала как мертвая. «Слышь, мать, – сказал один. – мы пойдем мальца вздернем на старой конюшне, крови меньше, оно лучше, ты прибери потом!». «Приберууу … Замолююю…» – опять запела старуха, зачем-то снимая со стены старый охотничий карабин. «Да брось ты, мать! – сказал мужик – она уж сдохла, я чай». «Чтоб она сдохла, взвод таких как вы надо! Сдохла!». «Но не в доме ж, мать!». «Поучиии… Поучиии…»

Два мужика схватили Стрелкова и поволокли из хаты под дождем в полуразвалившуюся конюшню, сорвали со стены кусок подгнившей бельевой веревки, накинули споро петлю, через балку, и Стрелков захрипел, болтая ногами. Веревка лопнула. «Ах, блядь! – выругался один. – а петлю-то из чего, не из свово же ремня, а у этого ***соса даже и ремня-то нет. Надо сбегать». И побежал в дом за веревкой. Жахнул выстрел. «Хана твоей спортсментке», - вздрогнув, равнодушно сказал державший Стрелкова за петлю на шее мужик. Кто-то приближался сквозь дождь. «Толян, ты? Чо там?» - спросил мужик, прикуривая. Опять жахнуло. Мужик отлетел к гнилой стене и затих.

«Пойдем, Боря – сказала Танька, опираясь на «Сайгу» – там еще эта, надо». В хате старуха молча сидела над трупом сына, обернулась, посмотрела внимательно. Танька выстрелила ей меж глаз.

С трудом завели мотоцикл, включили фару, медленно поехали сквозь ливень. Стрелков судорожно сжимал карабин в руке и не замечал на шее обрывка петли. Танька молчала, просто рулила и все, но если бы им сейчас попался бы на пути еще кто-нибудь, любой, они, возможно, застрелили бы его тоже.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я