сегодня: 26/02/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 27/05/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Теория облака.
Французские поэты об изобразительном искусстве.
Вступление и перевод с французского Бориса Дубина

Борис Дубин (27/05/03)

Приблизительно такие подборки из отрывков, переведённых Борисом Дубинным, появлялись в газете «Сегодня» каждую субботу в рубрике «Антология». Котрасар о Джакометти, Шар о Алешинском, Клее и каком-нибудь забытом швейцарском сюрреалисте или мемориальная элиотовская лекция Шеймуса Хини….
А вот эта подборка там никогда не появлялась, её Борис Дубин передал «Эгоисту», потому что тема её пересекается с нашими постоянными темами и лейтмотивами. Вспомним недавнее исследование Елены Григорьевой о границах искусства и в искусстве, наши эксперименты с эфраксисом и сравним:
«Существование на границе - закон и обиход так понимаемого творчества. Но если, скажем, борхесовские рецензии на выдуманные книги делают явным условный - невозможный - фантастический характер всякой литературы, то слово поэта об изображении проявляет невещественную - и неизобразительную - виртуальную природу любого слова. Слом обнажает строй. Исключение выявляет правило. Предел отсылает к центру.»

Роберт Мазервелл

Поэт пишет прозу, и эта проза - об искусстве. Сразу скажу, что для Франции в ХХ веке (других таких примеров не знаю) подобное занятие - вещь обычная. Уточню: это не работа художественного критика, которую практиковали поэты от Бодлера до Аполлинера. Но и не отклик прозаика. При всем их несходстве друг с другом, книги поэтов Бонфуа или Дюпена о живописи и скульптуре Джакометти так же легко отличить от эссе о нем, написанных Сартром или Жене, как работы этих последних от профессионального анализа историков современного искусства Розалинды Краусс или Жоржа Диди-Юбермана. И добавлю еще одно: у начал этого взаимообмена поэзии и живописи - аполлинеровские картины из слов (калиграммы) и кубистские живописные композиции из тех же слов (коллажи). Иными словами, искусство - включая словесное - ставшее письмом.
Понятно, что речь идет уже о “модерном” искусстве (в том смысле, который придали слову moderne Бодлер и Рембо) - искусстве, как правило, нефигуративном и немиметическом, равно как и о постклассической поэзии. Вот они-то и становятся друг другу нужны, они и принимаются искать друг друга, - вернее, искать себя, безоглядно и вместе с тем последовательно выходя за собственные границы. Поэтому ясно, что поэзии в живописи и даже в скульптуре (казалось бы, неотрывной от материала и куда крепче сросшейся с местом, погодой, светом и временем дня) нужно не готовое, “похожее” изображение мира в натуральном виде, а, напротив, невидимые, но глубоко ощутимые, остро, почти мускульно переживаемые векторы и пути особой топологии воображения. Даже в “классической” живописи - например, Констебля - поэтов, как и самих художников после Сезанна, интересует теперь не абсолютное математизированное пространство возрожденческой перспективы, а метафоры различных пространств, почерпнуты ли они в стихиях греческих атомистов, иерархическом строе средневековой схоластики, “соответствиях” Беме и Сведенборга или гео- и биологии новейшей эпохи. Занимает, можно сказать, не предмет изображения, а сам принцип предметности (как в феноменологии Гуссерля). Почему, замечу, поэты - включая публикуемых ниже - чаще всего пишут о художниках-современниках и соратниках, с которыми рука об руку и работают многие годы.
А именно поэтам все это важно, думаю, потому, что поэзия, вернее, лирика новейшего времени - может быть, за невозможностью сегодняшней эпики? - вообще находится в особом, неизобразительном и неподражательном отношении к миру. Не из-за этого ли поэты XIX века охотно искали свое подобие в музыке - в чистом произнесении, этой растяжке и перекличке гласных, как бы развеивающих предмет сказанного? Теперь живопись, можно сказать, “поравнялась” с поэзией на пути развоплощения (говоря о кризисе современной культуры, Георг Зиммель в начале века назвал подобный процесс “эфиризацией”). И поэты, обращаясь к живописи, к скульптуре, ищут в них новых возможностей речи, до предела напрягают отпущенные им ресурсы языка. Они сосредоточены не на произнесении слова, а на построении смысла. Задача здесь - не пересказать сюжет и не описать предмет, а своими средствами воспроизвести сам акт творчества художника, ответить на него собственным творческим актом. “Я не описываю, я цитирую”, - поясняет Жак Дюпен.
Существование на границе - закон и обиход так понимаемого творчества. Но если, скажем, борхесовские рецензии на выдуманные книги делают явным условный - невозможный - фантастический характер всякой литературы, то слово поэта об изображении проявляет невещественную - и неизобразительную - виртуальную природу любого слова. Слом обнажает строй. Исключение выявляет правило. Предел отсылает к центру.

И последнее. Заглавие настоящей публикации взято у современного французского историка искусств Юбера Дамиша, назвавшего так свою книгу, где он прослеживает мотив облаков в движении европейской живописи нового времени.

____________________________________

Робер Деснос
Небеса Констебля


Роберт Мазервелл
Даже если, по странному стечению обстоятельств, на небесах Констебля нет ни облачка, они (в каком арсенале скопившись?), кажется, так и рушатся на нас. Единственное, что хранит землю от их обвала, - немыслимое расстояние.
Тяжелые, грузные, массивные, эти небеса напоминают о сказочных эпохах, о сгустившихся парах и призраках первозданных скал, о легендарных вулканах - родовых схватках планеты. Здесь надежно одно: почва под ногами. Небо над головой - булыжник и щебень - добра не сулит. Но до каких пор мы будем искать в природе убежища?
Есть иные небеса. Одни - бескрайняя кромка вдоль сияющих вод - раздвигают границы мироздания. Другие, взмывшие сами собой, вечно уносятся в бездну. Третьи - деревушки, города, замки - повторяют и множат окружающее подробность за подробностью. А небеса Констебля замуровывают мир в каждом из нас, но прежде всего - и каждую секунду - нам угрожают. Они - первоматерия творенья; их мрамор, их базальт, кремень и песчаник их паров и туманов - сама мифология.
Сколько тысячелетий до геологической бури продлится этот пугающий покой, стиснувший деревья и оцепенивший взгорья, дома и реки?
Море и то радушней, чем эта воплощенная свирепость.
Сама мифология... Как будто огонь, воздух и вода материализовались здесь в борьбе с землей. Вот они выпрастываются из хаоса, с трудом вытягивая ноги и руки. И даже если в этой стене, в этом бастионе чудом блеснет просвет, он похож на разверстый зев лазурной утробы, куда каждый из нас с нашими календарями и памятками, нашими сооружениями и могилами бросается навстречу жаркому, гибельному соитию, которое испепелит колдовское и утлое суденышко, несущее сквозь время людской род.
Кажется, сама радуга вот-вот лопнет под этим накатом. Словно пожраны уже невидимые звезды, треснули и обрушились башни цитаделей.
И все-таки лужайка приглашает вздремнуть, под могучими деревьями лежит ласковая тень, а в углу холста отсвечивает зеленый ставень.
В этом краю бродил Олимпио... Небеса больше не хмурятся, в бесконечной синеве играет день, тучи Констебля развеялись, и все-таки это его небо - небо, которое бывает только на кладбищах.
Но разве кладбища - это не чудесные, тихие сады, где можно вволю мечтать о приключениях, о счастье, о жизни?
Разве кладбища наводят только на мрачные мысли?
И вот, вопреки неотвратимой угрозе этих облачных глыб, наперекор этим огнедышащим клубам дыма, нам уже видится в них только щедрость солнца, плодородье чернозема, преддверие будущих всходов.
И как бы тяжело не висело над нами небо, ничто в нем не помешает уже сегодня прикинуть завтрашний урожай.

1938

Франсис Понж
Посвящается Феноза


Жан-Мишель Баския

Свет, конечно же, слеп - что-то вроде слепого циклопа - и ему необходим поводырь.
Чем и занимается скульптор со своим резцом.
Альпинист с ледорубом, он готовит свету насечки - поставить ногу.
“Туда! Нет, секунду. Вот сюда!”
Так он, со всеми предосторожностями, его ведет.

Но и сама скульптура - в своем роде искусство слепых.
Свет ей совершенно не нужен.
Возьмите какую-нибудь из статуэток Феноза и, зажмурясь, пробегите по ней пальцами.
Что-то вроде азбуки Брайля.

.В природе бывают поразительные минуты.
Минуты, когда, казалось бы, замкнутая, безупречная форма, жертвуя собой, раскрывается. Она теперь - только обертка, только накидка для другой формы, которую готовила - которая готовилась внутри ее.

Посмотрите, как раскрывается стручок, скажем, цератонии. Распечатайте этот конверт, доставленный деревенским письмоносцем. Откройте этот ларчик.
Что и делает Феноза. Вроде бы лепит форму. Но, скорее, наоборот.
Самый важный момент - когда резец поднимается.
А когда все кончено, его фигуры обычно походят на пустые раковины.

Феноза знает и чувствует культуру. Многие сюжеты у него взяты из мифов. Он говорил мне, что любит искусство Помпеи, “Примаверу” с неаполитанской фрески.
О эта фигура на носу корабля, как ты летишь вперед, отпущенная матерью на волю!
Хочу предложить Феноза один сюжет. “Талию” Гельдерлина:
“Все, что захочешь, ангел мой небесный, - воскликнул я, - все, как ты захочешь! “ Тем временем, сам того не замечая, я завладел ее рукой и с силой прижал ее к своему рвущемуся из груди сердцу.
Словно пробудившись вдруг ото сна... напуганная... она высвободилась... со всей возможной мягкостью, но от ее царственного взгляда я помертвел.”
Дорогой Феноза! Вот шедевр, который вам предстоит однажды отнять у вашей поразительной, вашей неоправданной скромности.

февраль 1961

Жан Тардье
Вольс


Пьер Алешинский
Чем нас так притягивают все эти прутики, стебельки? Легкой властью над бесконечно малым: человек рядом с ним великан - и тешится. Безжалостный покровитель, он словно бог возвышается над былкой травы, колючками морского ежа, бегущим пунктиром азбуки Морзе, в которую складываются ползущие по земле муравьи, трещины стекла, ворсинки корней, жилки листьев, - надо всем хрупким, ранимым, быстротечным, распадающимся на глазах и дарящим ему иллюзию, что он вечен.
Но куда денется его надменность, сойди он с лестницы существ, различимых глазом, и окажись в руках природы, где видна вся филигрань потайных двигателей созидания, извилистых линий судьбы!
Вот он там, забившийся в само святилище раны, чувствующий и дрожащий. Рядом со свирепыми неистовствами любви, двойными муками родов и рождений, беглыми огоньками тления и распада. Где не годятся слова вроде пол, молодость или старость, а есть только наросты, сгустки, разрезы, выбросы, вздутия, оседания, разломы, водовороты - и где все (даже гигантское) оборачивается микроскопическими деталями, поскольку боль бесконечно дробит и мельчит вещества жизни.
Любая величина здесь - лишь промежуточное и ненадежное скопление ничтожных частиц, волдырь, который вот-вот лопнет, брызнет в одну секунду.
В глубине норы, на дне прудов свет сумрачен, солнцу не шелохнуться: реальность не возвратить.
Мы тоже становимся тягучей, разноликой, неверной, губчатой массой, плывущей, как мир, который нас тащит и душит. Растворясь в этой исполинской плазме, потерявшись в безостановочном дрейфе, человек и сам теперь это головокружение, тошнота, амебная поросль, кипящее варево, оборванные виноградины альвеол, и если мраморные разводы притягивают его взгляд, то лишь потому, что глазные яблоки у него изузорены кровью.

Жак Дюпен
Дыхание

Брам ван Вельде


Адольф Готтлиб
Картина - или ничто... Все та же, единственная... Другая, которая за ней следует - и этим укрепляется, окрыляется... С каждым взглядом все более свободная, с каждым вопросом все более молчаливая, но черпающая новую власть в молчании, которое отстаивает, в ничто, которое отказывается предать, извлекая из безоглядного забвения всего на свете непреложное утверждение живописи.

Выплеск, энергия, непреднамеренность... Один красочный потек соприкасается с другим, без причины, без цели, располагаясь рядом, как органы тела, двурогая матка, вещи или отблески, невиданные или предначертанные... Их нахлест, неуправляемое их взаимопроникновение - и особенно этот как бы прилив жидкого воздуха в зазорах между их удушливыми массами...

Ничего натужного - неподдельное замешательство, мучительная скованность, опасная и неизбежная шаткость. По мере того, как перечеркиваемое, распыляемое на холсте время приближает взгляд к полотну, оно беспощадно освобождается ото всяческих подземелий и формул, в которые его загнали прежние привязанности. Над вскрытой формой и разверзшимися красками веет живой ветер. Из-под обломков лабиринта проглядывает неустрашимое, невиданное письмо вывернутых внутренностей. Все пребывает и разрешается, и дышит в этом медленном круговороте, в движении крови, которую останавливает и гонит полотно - его безнадежная, непреднамеренная, неустранимая загадка...

Я не описываю, я цитирую оболочку синего, камнепад желтого, рубец красного - энергию, поддержанную, подхваченную дрожью всего этого сновиденного устройства и пульсацией пустоты, сотрясающей стены, в которых замурована...

Без возможности отсюда выйти, без желания куда бы то ни было выходить, поскольку все, что в конечном счете остается, происходит здесь и должно происходить именно так, - распад, танец, страх перед пустотой, затаенная и шаткая поступь света, любого перечеркиваемого здесь света, кроме того, который бьет из тела, колотящегося в невероятном сопротивлении измору и гнету.

Работа тела над телом, слепое, неуверенное и безошибочное исследование рухнувшего порядка, от которого доходит только дыхание... Подступы к тому беспредельному и неведомому, чье тело - последний приют и тяжелейшее облегчение... Язык, разворачивающийся и обнажающийся, разжигая в себе костер цвета, заново, как любовь, открытого в ожесточении против пустоты, которая его разделяет и перетасовывает, - и черпая неимоверную свежесть в этой закалке бездной...

Только сквозь непрозрачность, чужеродность, предельную отдаленность собственного тела я вижу, нет, скорее предощущаю полноту этого полотна, попадаю в западню его безукоризненной неумелости, западню, настороженную, как полуприкрытый глаз.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я